Спалились

Даня, Даня, Даня, Даня, Даня, Даня, Даня, Даня, Даня, Даня. Надоело, не правда ли? Угу, Ване тоже. Ване надоела эта недодружба-недолюбовь, надоели эти смущенные взгляды в сторону друг друга, надоели эти недомолвки, надоели собственные мысли, состоящие из всего лишь четырех букв этого имени. Ваня не ебет, что происходит с ними. Он осознает, они оба понимают, что, блять, чувствуют совсем не братскую любовь. Вообще, сначала Ване казалось, что это его просто унесло куда-то, и вирус «Данила Иванов» поселился в его башке, расхреначив нервную систему. Только в тот день, когда Эля решила пошутить над ними, завязав глаза, он догадался, что Данечка-то неровно к нему дышит. Тогда все изменилось к чертям. Они начали иначе смотреть друг на друга, периодически обмениваясь улыбками, стали при любом свободном случае дотрагиваться руками, «нечаянно» задевая, они уже и забыли, от кого скрывают свою любовь: от окружающих или самих себя. Да-да, именно об этом думает Ваня, корчась от ноющей боли в спине на своей кровати. У него температура под сорок, вся семья вокруг и куча таблеток на столе. И в этот момент он размышляет не о том, как бы поскорее выздороветь, а о Дане, бля. Это уже пиздец как абсурдно. Сам Даня сидит за столом, делая вид, что химию учит. Придурок. Ваня-то видит, как названый брат (ха-ха) на него волнующе взгляды кидает, губу чуть прикусывает, нервно карандаш в руках вертит. Ваня смотрит в его глаза, когда Даня в очередной раз поворачивается, и улыбается уголком рта, заставляя того покрыться краской. Примерно так они и проявляют свои чувства. Круто, да? Честно говоря, Ваня уже хочет от Дани других знаков внимания. Ваня уже давно желает засосать его до созвездий перед глазами, оставить отметины на теле, вцепиться пальцами в худое тело, раздвинуть стройные ноги… Блять. Ваня не стесняется. Ну да, он хочет его больше всего на свете. И что с того? Да Ванечка ебал вам социальное мнение, религию и гомофобную Рашку. Любит он Даню, чего прикажете делать? — Я же говорил вам, что врача надо вызывать! — недовольно пыхтит папа Антон, обращаясь к остальным членам семьи. Даня растерянно голову поднимает и тихо произносит, что Ване аж смешно становится: — Что с ним? — пиздец. В голосе Дани столько нежности и беспокойства, что Ваня закашливается, вновь обращая взгляды на себя. — Температура 39,8, вот что! Я же предупреждал, что так будет, а вы… свои методы, свои методы. Ну, так оно и было. Как сегодня с утра Ваня признался, что чувствует себя паршиво, все вокруг него прыгать начали, лекарства искать да спорить между собой, что делать теперь. Мама Лида предложила дома лечить, ибо «не тупые же мы люди», и Ваня поддержал ее, так как врачей всегда терпеть не мог, а с запаха спирта его хуярит больше, чем с запаха Дани. Ладно, ладно, сейчас он преувеличил. Аромат Дани не сравнится просто ни с чем. — Да забей, пап, — отмахивается Ваня, хоть и понимает, что лучше ему не становится. — Все норм будет. Мамы соглашаются, а папа Леша решает их поддержать. Даже дед, развалившийся на Данином диване, часто кивает, но Ваня думает, что он-то как раз сюда приперся от скуки. Ну, Ване похуй, в принципе. Дед его не бесит, дед ржачный, из него можно сотку мемов за день наделать, и лайков столько заработать, что Фейсу и не снилось. Что за херня в его башке вообще? Ваня осознает, что мысли путаются, но ничего поделать с собой не может. Тут, прерывая тишину, Даня встает со стула так резко, что Ваня чуть на постели не подпрыгивает, и яро протестует. — Да что вы ему все потакаете-то? Лучше будет, ну да, конечно. Вы разве не видите, как он себя чувствует? А если хуже станет? Даня вдыхает, видимо, собравшись, что-то еще сказать, но Ваня ржать начинает, да так, что в животе что-то колет. Он смеется, хлопает ладонью себя по коленке, лепечет что-то невнятное, а родители все так на него смотрят, будто их сыночек совсем с катушек слетел. — Не переживай, Ромео, я не сдохну, — произносит Ваня, а все только рот разевают. В глазах Дани такой ужас, но Ваня продолжает, не понимая, чего братец так волнуется. — Или в нашем случае Джульетта? М, брат? Ваня не помнит, когда последний раз так угарал. У него аж слезы текут, и руки дрожат. Ване то жарко, то холодно, хуй его знает, зато весело так, что с ума сойти можно. Дед усмехается себе под нос и устало качает головой, пожимая плечами, будто слышать такое для него обычное дело. — Он уже бредит, — восклицает папа Леша, а Ване и обидно становится. В смысле бредит? Это, бля, правда чистой воды. Он за всю свою жизнь не говорил так серьезно, как сейчас. — Сам ты бредишь! — обиженно фыркает Ваня. — Я ведь истину глаголю, — он решает сделать еще один ход, отчего поворачивается к Дане. — Я прав, солнышко? Даня краснеет до кончиков ушей. Он начинает нервно смеяться, улыбку натягивая, и на Ваню так смотрит испуганно и ошарашенно, словно убегать от него собирается. — Ну и шутки, брат, у тебя, — как-то не слишком натурально (ну понятное дело, натуральность и Даня — вообще антонимы) врет парень, слишком громко сглатывая слюну. — У меня?! — Ваня возмущенно разводит руки в стороны, брови хмуря, но высказаться ему не дает мама Полина, нагло вмешавшаяся в их милый разговор. — Данечка, ты иди погуляй лучше. Не надо, чтобы он волновался лишний раз. Хочешь, девочку позови? Щас еще. Ваня хоть и болен, но не мертв, чтоб Даня шашни с кем-то крутил. Вообще охуели или да? Если что-то непонятно из Ваниных слов, он может спокойно написать «занято» и прикрепить эту табличку на Даню. Во, пускай тогда расхаживает сколько влезет. Вот Эля с Яной полюбуются. Даня и слова сказать не успевает, как Ваня его осекает, и тут свои пять копеек вставляя. — Не хочет он, бля! — Не матерись. Ваня глаза закатывает. По-другому они не понимают, видимо. — Зачем ему девчонки, если я есть? Даня лицо руками только закрывает. Хуй знает, смущается он так или фейспалмит. Все родственники переглядываются только, а Ваня усмехается себе под нос. Видимо, убедить их всех все-таки удалось. Ну, недаром же все и дар речи потеряли, и застыли как статуи в музее. — Что-то я уже ничего не понимаю, — проговаривает мама Лида, головой так забавно в разные стороны вертя. Ваня только смеется, но тут же закашливается. Башка болит так, будто по ней молотком стучат, в мозг гвозди забивая. Но ничего, Ваня потерпит, куда денется. — Да что тут непонятного-то? — наконец произносит дед, Ване подмигивая. Вот, недаром Ваня сразу говорил, что дед — зачетная темка. — Мне вот давно все ясно. Даня чуть со стула не падает. — Чего это тебе ясно? — с вызовом папа Леша спрашивает и что-то еще орать начинает, но Ваня не слышит больше. Он только подушкой уши затыкает и в одеяло закутывается. Еще ругани ему не хватало, что ли? И без того голова раскалывается, нет уж, спасибо. Ваню уже заебало, что вся семья собралась в их комнате. Не, он, конечно, понимает, что это забота, все дела, но могли сначала спросить, нужно ли эта опека ему самому? Нет и еще раз нет. Для скорейшего выздоровления Ване бы и Дани хватило вполне. Ваню аж в жар бросает (или так было изначально?), когда он невольно представляет руки Дани на своей талии, губы Дани на своих губах, тело Дани под своим телом. Это, блять, просто крышесносно. — Хватит вам! — строго произносит мама Полина, перебивая всех остальных. — Ванечка, — она оттягивает покрывало, — ты как? Хочешь чего-то? Да, сука. Да, сука, хочет. — Ага, — лукаво улыбается, — Даню. Хочу Даню. Даня тут же покрывается краской и из комнаты выбегает, роняя учебники со стола по пути. Ване от его ухода словно физически хуже становится, и он, роняя голову на собственные локти, мычит что-то неразборчиво, а потом смеяться начинает резко, сам не понимая, что его так веселит. Мама Полина только молча его голову наклоняет и воды дает, заставляя таблетку какую-то проглотить. Ваня, в принципе, и не сопротивляется. Сил нет на это элементарно. Через минут десять томного молчания глаза слипаться начинают, и Ваня, заранее подтянув одеяло, засыпает, хоть во сне от головной боли отделываясь.

***

Ваня открывает глаза медленно, сначала вообще не понимая, что, собственно, произошло и почему его голова болит, будто он бухал всю ночь. Он же не пил?.. Да не, вроде не было такого. Веки тяжелые, и Ваня дышит как-то слишком уж неравномерно, что не пугает, а бесит скорее. Он вздрагивает, сразу же замирая, когда чувствует холодную ладонь у себя на лбу. И это, блять, не мама. Не мама, не папа, не дед, не сосед, не учитель. Догадались, кто? Ваня понятия не имеет, как руку Дани сразу за одно прикосновение узнает; это, сука, так романтично и сопливо, что, либо плакать хочется, либо блевать. Ну или одновременно. Ваня пытается полностью глаза открыть, чтобы Даню увидеть, и даже получается, прикиньте. Сам-то Даня сидит на краю кровати рядом, улыбаясь так до чертиков мило и гладя Ваню по запутанным волосам, проверяя, видимо, температуру, периодически дотрагиваясь лба. Что за херня творится? Может, Ваня уже умер и в рай попал? Он постепенно вспоминает, что заболел вчера (или позавчера?) и нес какую-то чушь. Стоп, та хуйня, что Ваня молол, так на Даню подействовала? Пф, бред какой-то. Теория с раем была более правдоподобная. — Вань, ты как? — произносит тихо, рукой в волосах запутываясь. С ума сойти, блять. Если так будет каждый раз, когда Ваня заболевать начнет, то он вообще выздоравливать не собирается. — Нормально, — он, черт подери, свой голос не узнает. Сколько он проспал? — а сейчас утро или вечер? Даня смеется, улыбается лукаво, что у Вани в животе колоть что-то начинает, и спускается ладонью ниже, кладя ее на щеку. Охуеть. — Вечер. Ты проспал всего пару часов, не волнуйся. Но родители разошлись, к счастью. Правда, мама сказала, чтоб я позвал ее, как ты проснешься. Ваня хмурится: — Так что не зовешь? — Не хочу. Вот это поворот событий. Не, жизнь к такому Ванечку не готовила, простите. Ваня чуть подается вперед, голову наклоняя, и палец Дани задевает его нижнюю губу, чуть ее оттягивая. Они оба замирают, дыхание затаивая. Они так давно не позволяли себе касаться друг друга, что такое обыкновенное, по сути, действие пронзает их током, заставляя сердца отбивать сумасшедший ритм. — Вань, — тянет Даня, не отрываясь от Ваниных глаз. — Ты помнишь, что нес, когда температура поднялась? Ваня чуть прищуривает глаза, напрягая мозг. На самом деле, он помнит, что было что-то, но… именно? Вот сука. Когда воспоминания накрывают его, как ведро холодной воды в пустыне, Ваня только рот открывает. Теперь его очередь краснеть. Блять, да как такое получиться вообще могло? Он тупо перестал себя контролировать. — Кажется, мы спалились, да? — чуть усмехается, и Даня его треплет так ласково, что в груди прям тепло разливается. — Пока ты дрых, мне допрос устроили, — он жалуется, а Ване, наверное, впервые в жизни стыдно становится. В конце концов, это он их ненамеренно, но раскрыл. А мозги Дане выносили. Нечестно выходит. Тем более, учитывая фантазию четырех родителей, разговор был не очень-то приятный. Единственная надежда на деда. — Прости, — Ваня поджимает губы и тут осознает, что сам лежит как бревно, когда Даня к нему с одной, и с другой стороны лезет (образно, конечно). Бля, как можно таким дебилом быть? Ваня чуть приподнимается на локтях и кладет ладони на талию Дани, отчего тот смущается, но подтягивается ближе. — И что они теперь думают? — Они знают, что мы вместе. — То есть, они знают, а я нет? — Ваня выгибает одну бровь, а Даня только губу прикусывает, еле смех сдерживая. — Засранец ты. — Еще какой. Но, вообще, разговор не об этом. У Вани, блять, ладони вспотели, как у семиклассницы какой-то. Даня так близко, что у того голова кружится. — Ладно, — Даня сдается, устало выдыхая. — Конечно, ты понял давно, что я чувствую к тебе далеко не братскую любовь. — Ваня кивает. Еще и слово такое крышесносное. Любовь. Вообще не стой, а падай. — Я все не знал, как бы к тебе подойти, что бы сделать… и тут… ты такое говоришь при всех, что у меня челюсть отваливается. Это ведь все правда, Вань? — Правда, — Ваня улыбается, притягивая Даню к себе еще сильнее. Искренность сводит с ума. Ваня любит смотреть на искреннего Даню. Ваня любит видеть, как Даня проявляет настоящие эмоции: плачет от обиды, злится, смеется. Ване похуй на всякие образы, наряды и нафотошопленные пикчи. Ваня думает, что нет ничего прекраснее, чем искренний Даня с открытой душой перед ним. — Это хорошо, — Даня наваливается на него, и Ваня рот открывает, пытаясь возразить, ведь он болеет все-таки. Даня только отмахивается. Даня к нему прижимается. И целует. Даня, блять, его целует. В губы. По-настоящему. Ваня бы мог охарактеризовать свои чувства нормативной лексикой, но слово «пиздец» уж слишком сюда хорошо подходит. Ваня на поцелуй отвечает, опуская собственные ладони чуть ниже, заставляя тем самым Даню опалить дыханием свои губы. Ваня тащится с того, как Даня задыхается, когда их языки сплетаются. Ладони Данины в волосах Вани запутываются, а тот блаженно на подушки откидывается, чувствуя, что возбудился уже. У него на Даню стоит, и тот, сидя на его бедрах, ощущает, конечно, отчего, ухмыляясь, трется, вырывая из горла тихий стон. — Говоришь, хочешь меня? — шепчет на ухо, и Ваня вперед подается, спешно кивает и забираясь ладонями под чужую футболку. У Дани кожа до жути нежная, как Ваня и представлял в своих лучших (пусть и немного грязных) мечтаниях. — Пиздец как хочу, — яро восклицает, уже тянет вверх футболку, как тут голос раздается. — Я вам сейчас так захочу! — дед в дверях стоит со стаканом воды и залпом сам ее выпивает. Ваня смеется сдержанно, а Даня, смущаясь, слезает с него, поправляя одежду. — Я, Вань, лекарств принес и воды. Но воды не осталось, потому что мне от ваших действий самому плохо стало. — Ну, дед, спасибо, — Ваня забирает у него пачку таблеток, взгляд на Даню бросая. Ну, что уж греха таить, Ване самому очень неловко, что все вот так вот вышло. Ладно, хорошо, что это хотя бы дед был, а то папу Антона, например, сразу бы инфаркт хватил. Дед кивает только, видимо, не слишком удивленный таким поворотом событий. М-да, он-то уже понял давно, что они вместе все равно в конце концов будут. Ебаный пророк, даже Ваня не знал точно, что так дела обернутся. Даня только тихо смеется, залезает рядом с Ваней на постель, зарываясь под одно одеяло, и кладет голову ему на плечо, выдыхая. Ваня думает, что порой болеть тоже приятно бывает. И даже не из-за того, что школу пропускаешь, нет. Вы не подумайте, дело не в учебе вовсе. Дело вовсе не в ней…