а если бы я?..

      Все, что Джонхан помнил про тот вечер — на улице было слишком холодно для прогулки. Шел дождь, и капли не напоминали что-то приятное, они напоминали утекающие воспоминания детства и были холодными и неприятными, совсем как атмосфера того вечера.       Вокруг было много людей, но он чувствовал себя одиноко. Джонхан помнил, что сидел в тишине звенящей и опустошающей до последней капли. Пока только одна фраза не прозвучала в этом вакууме:  — Если я умру через неделю, как долго вы будете вспоминать меня?       После этого Юн помнил только сильное головокружение и ужас, раскалывающий собственное сердце напополам.

***

      Джошуа помнил об этом вечере намного больше. Пока все сидели в гостиной, он сидел один в комнате, с поджатыми к подбородку коленями и упорно заставлял себя не думать. Он чувствовал себя опустошенно, одиноко. Словно брошенный на улице котенок, который уже никогда не сможет вернуться домой, к теплому уюту и любви. Парень ощущал себя ничтожным, маленьким, пустым.       Сердце колотилось, мысли, несмотря на все старания, разрывали голову. Они путались, складывались в предположения и снова путались. Имена, слова — английские, корейские, тексты песен и снова непонятные мысли о смерти или других людях вокруг. Джису трясло, он не знал, почему, но ощущал эту дрожь всем телом.       Брюнет хотел выговориться — сказать кому-то, что сходит с ума, что теряется в себе и чужом мнении, что не может сложить ни одного слова в предложение. Но еще больше он не хотел досаждать другим с этим. Парень держал поток в себе, крепче стискивал зубы на тонком запястье и жмурился от почти физически ощущаемой боли.       Его мутило, шатало из стороны в сторону даже в сидячем положении. В глазах и голове все расплывалось, и Хон просто вслушивался в собственное неровное дыхание, чтобы, наверное, не потерять сознание. Тихий короткий стук в дверь прозвучал как выстрел в голове брюнета — он резко вскинул голову и тут же пожалел об этом, в глазах потемнело, и парень тяжело вздохнул, пересиливая себя. Он поднялся и на негнущихся ногах прошел от кровати в другой угол комнаты. Открыл дверь.  — Иди к нам, не сиди один.       Джису спорить не стал, лишь послушно переступил порог босыми ногами и пошел в общую комнату, гостиную и по совместительству кухню. Все двенадцать его друзей сидели там. Молча. Кто-то сидел в телефоне, кто-то тихо, на грани слышимости, постукивал по столу пальцами. Подоконник был занят сразу двумя людьми. Хон обнял себя за плечи и поджал пальцы на ногах, все еще было холодно и неуютно.       Парень молча оперся острым плечом о стену и закрыл глаза, возвращаясь к своим мыслям. Обычно ему было хорошо в компании друзей, тем даже не нужно было ничего говорить, чтобы Джошуа было тепло и легко на душе. Но этот вечер — он, наверное, был особенным для них всех. Словно все тринадцать парней ощущали эту тяжелую атмосферу потерянности, будто в дожде было что-то неправильное и мертвое. Джошуа мог предположить, что это так, и просто каждый отвлекается как может.  — Если я умру через неделю, как долго вы будете вспоминать меня?       Джису не сразу понял, кто задал вопрос — он удивленно оглянулся по сторонам, но наткнулся на шокированные взгляды взволнованых друзей. Замер и понял, что вопрос задал он. И сразу же посмотрел на троих самых волнующихся людей за него в этой комнате.       Сынчоль, что до этого монотонно листал ленту какой-то соцсети в телефоне, едва ли мог теперь держать вещь в руках. Он выглядел таким бледным и растерянным, будто ему уже сообщили о смерти лучшего друга, и Джису стало очень стыдно за свой вопрос, хотя он даже не понял, когда тот вырвался из его уст.       Сынгван смотрел на него с широко распахнутыми глазами. Брюнет видел, как Вернон сжал его задрожавшие руки — и не сдержал своего тихого «прости». Сынгван явно хотел что-то сказать ему, но молчал, не в силах, видимо, вымолвить и слова. Краска подступила к щекам старшего.       Джонхан даже не обернулся. Джошуа внимательно, уже сам в панике, сверлил взглядом его фигуру на подоконнике и ждал хотя бы какой-то реакции. Холод постепенно переходил в удушающий жар, и глаза начали слезиться от этого. Он не знал, что Джонхан будто исчез после этой фразы. Не знал, что парень и сам уже ничего не понимает, лишь пустым взглядом смотрит в окно и стучит дрожащими пальцами по колену.       Джису хотел извиниться. Его разрывало на кусочки, он словно стал еще меньше, сжался до размера атома. Поток мыслей из бесконечного прости-прости-прости-прости был невыносимым, тяжелым и подавляющим. Но не таким подавляющим, как внезапное, дрожащее, но уверенное джонхановское:  — Нет. Я бы не вспоминал тебя, Джису.       Джошуа всем своим существом почувствовал, что земля под ногами куда-то уходит. Он попытался ухватиться за что-нибудь ладонью, потому что и правда начал падать. Джун, единственный, кто не растерялся, вовремя подскочил со своего места и придержал его. Вэй держал крепко, он дал другу время прийти в себя. Но Джису в себя не пришел — он убежал в комнату сразу же, как смог стоять. Парень закрылся изнутри и, даже не дойдя до кровати, упал на колени и заплакал.       Хон просто сорвался, позволил своим эмоциям вылиться прямо сейчас, высвободиться и уйти к черту от него. Джошуа вспоминал каждое плохое слово, сказанное о нем даже в шутку и плакал. Брюнет тихо, но сильно водил коротким ногтем по поверхности своей кожи, чтобы хоть как-то унять разбушевавшиеся от нервов эмоции.       Через двадцать минут он был полностью опустошен. Парень сидел на коленях и просто ощущал, как горячие дорожки слез ледянеют на его лице и тяжелыми каплями падают вниз, на домашнюю кофту. Пока одна часть группы караулила у двери в комнату Джошуа, готовая помочь в любую секунду, другая часть успокаивала тихо плачущего у окна Джонхана.       Джонхан честно этого не помнил, но он так и не сдвинулся с места в тот вечер, он смотрел в окно стеклянным взглядом и не слышал, как Вернон говорит, чтобы он успокоился. Плакал беззвучно и не чувствовал, как Сокмин обнимает его за плечи и обещает поговорить с Джису, чтобы у того больше не возникало таких глупых вопросов. Больно стискивал зубы и даже не догадывался, что сказал лучшему другу.

***

      Джонханово «нет» пролегло между ними широкой пропастью. Весь следующий день все тринадцать друзей ходили словно мумии — не говорили, вставали только чтобы поесть и лишь переглядывались в неловком молчании, когда мимо проходил Юн или Хон.       Джису за неделю стал похож на тяжело больного человека. Парень явно не досыпал, постоянно ходил с красными от слез и лишь двух-трех часового сна глазами, вечно вздрагивал и на любые обращения реагировал заторможено. Словно бы это «нет» сломало их друга. Словно бы и не было того веселого, солнечного Джошуа.       Джонхан не понимал, что происходит, когда на него смотрели одновременно с сочувствуем и возмущением. У него болела голова, когда он смотрел на такого Джису — разбитого, потрепанного. Ему хотелось обнять младшего, хотелось прижать к себе крепко-крепко и попросить больше никогда не спрашивать таких глупых вещей.       Но Джошуа избегал его. Он шарахался, вздрагивал, чуть ли не падал, когда Хан тянул к нему руки или хотя бы задевал плечом, когда они всей толпой заходили на кухню. Он смотрел на Хона и видел полную противоположность привычному. Каждый совместный ужин парень предлагал Джису что-нибудь вкусное, но тот либо игнорировал вопросы, либо бледнел еще сильнее. Вону смотрел на него тогда внимательно, не сводил взгляда, и Юн ощущал себя виноватым из-за этого. Словно он что-то упустил и теперь до смерти будет нести этот крест на себе. Он что-то сказал Джошуа, но что?       Хан помнил только боль в холодных пальцах и стекающие по стеклу капли от дождя. Это называется шоковым состоянием?

***

      В течении трех дней каждый человек посчитал нужным попросить Джонхана поговорить с Джису о случившемся. Каждый сказал, что говорить такие слова было очень грубо и опрометчиво со стороны старшего, что он должен был поддержать Джошуа, а не наоборот, довести брюнета до края. А Джонхан заламывал пальцы и не знал, что им ответить. Ему было страшно, потому что он терялся во взгляде Хона каждый раз, когда они пересекались. Джису смотрел на него с наворачивающимися на глаза слезами и сразу же уходил, закрывался в комнате — и Юн не имел ни малейшего представления, чем он там занимался.       А еще он злился. На себя и парней. Почему они ругают его, выставляют виноватым только одного из многих, хотя сами не соизволили сказать Джису ничего вообще? Но он не говорил этого вслух, ощущая свою вину плотным слоем в воздухе.  — Что я сделал, Минхао? — все же нерешительно спросил Хан в один из вечеров, когда Джун и Хао зажали его в углу.  — Ты сломал его, хен.

***

      Юн словил Джошуа за запястье, когда они остались в коридоре одни. Парень сначала попытался вырваться, дернул рукой и мелко затрясся в зарождающейся панике. Все это время — две, три недели, Джошуа не знал, он думал, что он противен Джонхану. Он каждый день просыпался и говорил себе: «ты противен главному человеку в своей жизни» и готов был исчезнуть тут же от этой мысли.       Ты противен Джонхану. Джонхану, который любит всех. Он тебя ненавидит. Он думает, что без тебя было бы лучше. Все так о тебе думают, Джошуа, ты никому не нужен, Джошуа.       Брюнет думал об этом каждую секунду. Он задерживал дыхание, досчитывал до двадцати и не хотел считать дальше, как и выдыхать. «Я не буду думать о тебе, если ты умрешь», — почти так сказал Хан. «Ты мне противен, скорее бы тебя не стало», — так это звучало в голове Джису.       Ему чудилось, будто он читает это в каждом мимолетном взгляде хена. Парень избегал его, чтобы не быть обузой. Другие слабо старались его утешить — Вону даже проводил с ним долгий разговор, раскладывая все по полочкам и заверяя его, что все страхи только в его голове. Но он не слушал, прятался в комнате от Джонхана и остальных. Жаль, что от себя не спрячешься.       По ночам, когда парни были рядом, Хон делал вид, что спит, хотя на деле кусал костяшки и думал, что есть много людей, которым он противен, которые его ненавидят. Вся его кровать словно пропахла слезами и кровоподтеками с губ и костяшек. И души.       И сейчас его охватывал настоящий леденящий ужас. Джошуа не боялся Джонхана — как можно бояться такого, как Хан? Но он боялся его слов, он боялся услышать что-то колющее, мертвое, безжизненно неправильное, совсем не джонхановское, как-то «нет».  — Джису, мы можем поговорить? — Джонхан мягко сжимал его запястье изящными пальцами и смотрел куда-то в район ключиц, стесняясь поднять взгляд. Сердце болело тягучей тупой болью, когда он думал о том, что собственноручно поломал крылья ангела. Брюнет растеряно покрутил головой — нет, не надо, пожалуйста, не уничтожай меня до конца.  — Пожалуйста, — нерешительным шепотом снова попросил Джонхан и притянул Джису ближе к себе, позволяя наконец прижать его тело и обнять так крепко, как не обнимал никогда раньше. Это вовсе не вязалось со всеми мыслями Джошуа о Хане в последнее время.  — За что ты меня ненавидишь, хен? — срывающимся голосом задал вопрос Хон и уставился куда-то за плечо старшего, стараясь сфокусироваться на двери напротив.  — Что за глупости ты говоришь? — Юн непонимающе заломал брови и защищающе прислонился щекой к щеке брюнета, — Почему ты так решил? Как ты вообще мог о таком подумать, глупый?  — Ты сказал, что не стал бы вспоминать меня, если бы я умер, — Джошуа не знал, куда деть глаза и руки. По шее пробежали мурашки от дыхания старшего так близко, и от того, что он… Не понимал Джису? Ему хотелось обнять одногруппника, хотелось услышать хотя бы одно нежное слово от него, вернуть все к начальной точке, никогда не спросить того вопроса и никогда не узнать правды, — Что я сделал не так, Джонхан?  — Я такой дура-а-ак, — еле дослушав, протянул Джонхан, выпуская Джошуа из объятий и падая перед ним на колени, — Я такой дурак, Джису, такой дурак… — он снова обнял парня, утыкаясь лбом куда-то в район пупка.  — Что ты делаешь, хен? — Хон буквально вспыхнул. Джонхан извиняется перед ним или… что это такое? Парень совсем ничего не понимал, но, кажется, это даже приятно?  — Ты позволишь мне себя поцеловать?       Джошуа ощутимо вздрогнул всем телом. Его буквально ломило от происходящего. Почему Джонхан не может просто сказать прямо?  — Что ты такое говоришь? Зачем ты это делаешь, Джонхан? — губы непроизвольно задрожали, но брюнет поджал их и позволил себе запустить слабые пальцы в волосы старшего, — Встань, пожалуйста, я и так чувствую себя плохо из-за тебя.       Джонхана едва ли не парализовало от этих слов. Парень взял Джису за запястье и потянул на себя, чтобы тот сел рядом с ним. Он осторожно коснулся губами ладони Джошуа и замер в таком положении на несколько секунд, поглаживая раненые костяшки.  — Джонхан?  — Джошуа? — Юн с надеждой посмотрел на брюнета, — Позволь мне сделать это, и я скажу тебе правду. — Это сделает мне больно?  — Я никогда не посмею сделать тебе больно снова.       Хон задумался на секунду и кивнул — осторожно, с опаской, боясь, что сейчас разобьет себя окончательно. Но Юн вновь поцелуем-бабочкой прикоснулся к ладони парня напротив, а потом таким же поцелуем коснулся его губ. Покусаные, с маленькими ранками от острых зубов, губы Джису оказались податливыми, немного сухими и все еще дрожащими. Совсем не такими, как представлял себе Джонхан. Он опустил руку на талию брюнета и попробовал еще раз, уже с большим энтузиазмом, мягко цепляя нижнюю губу зубами и сразу же отпуская. Джису немного успокоился, закрыл глаза и отдался ощущениям. Джонхан был… Джонханом. Таким, каким его знали все — нежным, любящим и заботливым. Сущий ангел.       Джошуа ответил на поцелуй, положил руку поверх руки рыжего и подался вперед, почти прижимаясь к старшему всем телом и едва ли не прижимая его к полу. Это было неудобно, но что-то накатило на брюнета, он хотел объяснить хену, что больше всего он боялся оказаться ненужным ему и остальным друзьям, что его очень расстроило это «нет», расстроила надуманная (он хотел в это верить) ненависть.  — Так почему, Джонхан? Неужели я настолько неважен для тебя, что ты так легко смог бы меня забыть?  — Неужели ты до сих пор ничего не понял? Я бы не смог вспоминать тебя после твоей смерти, Джису, потому что я бы умер следом за тобой.