Бабочки в янтаре

"Ты только никого не подпускай к себе близко, – говаривал Кестер, – а подпустишь – захочешь удержать. А удержать ничего нельзя…" Эрих Мария Ремарк «мне давно следовало приготовить тебе кофе с хорошей дозой яда... пожалуй, двойной… чтобы наверняка... имея дело с такой живучей тварью как ты, лучше перестраховаться, лишним не будет... …впрочем, поздно… поздно грезить о роли палача, если в уже написанном тобой сценарии о ней не сказано ни слова, а я уже научилась по нему жить…. ты позаботился о том, чтобы у меня не было выбора.... и о том, чтобы в нём не было нужды… и потому я – бездарная, в общем-то, актриса – тем не менее, прилежно заучиваю реплики и репетирую жесты… для тебя… …всё, как тебе нравится: чёрный шёлк волос, чёрный лёд глаз... чёрная кожа корсета, ажурное чёрное кружево чулок и чёрные сапоги на изящной шпильке… подводка, тушь… орнамент на вызывающе длинных накладных ногтях... чёрные… и до отвращения алая, как свежепролитая кровь, помада... ты говоришь – образ делают мелочи... ты любишь антрацитовое с красным и на фарфоровой белизне кожи, и в интерьере просторной студии без окон, оформленной на заказ по твоему собственному дизайн-проекту… специально для нас... ты чёртов эстет, повёрнутый на болезненной готической красоте... на роскоши человеческих пороков… на утончённой поэтичности безумия... на мрачном магнетизме потустороннего… в том числе на спящих головах всяких полумифических тварей, сотканных из теней... …смотреть на себя в зеркало так же тошно, как смотреть низкопробное плохо озвученное порно... кривлю губы в косой ухмылке… на долю секунды в собственном отражении мне чудишься ты… свидетель и причина моего «грехопадения»… …идея с ядом была не так уж плоха… …если бы не было слишком поздно… ...но давно уже пора зажечь свечи в изголовье моей надежды на нормальную жизнь… нормальную – значит ту, в которой не будет тебя... ни в моей повседневности… ни в моих мыслях… ни даже в снах... ту, в которой память о тебе сотрётся… как карандашный рисунок с бумаги, оставив на белом некогда листе только неясные грязно-серые разводы... …этого не будет никогда... …я запаяна в тебя намертво... как… бабочка в янтарь… красиво… и безжизненно…» Кнут, повинуясь движению руки, со свистом вспарывает воздух, чтобы спустя меньше доли мгновения глубоко рассечь кожу на рёбрах. Движения Намиэ размеренные и ритмичные, ей незачем спешить… Истерзанное тело непроизвольно подаётся вперёд и вздрагивает от каждого удара, руки судорожно стискивают звенья длинных кандальных цепей, продетых в стальные кольца на потолке. Изая сумасшедший, она уверена в этом. И дело не в его тщательно скрываемом от посторонних пристрастии к вульгарной тематической атрибутике. Не в том, что он не стал экономить на оснащении этой студии в лучших традициях БДСМ. Не в том, что во время экшна* ему плевать на собственные безопасность и комфорт. Не в том, что мягким кожаным наручам он предпочитает это колоритное напоминание о средневековье… и благо ещё эти кандалы были бы из специализированного магазина – овальные в сечении, со скошенными краями и подклеенные изнутри мягкой замшей. Эти же более всего напоминали Намиэ экспонат какого-нибудь музея пыток… впрочем, не исключено, что таковым они и являлись до поры-до времени… Изая каждый раз стирал запястья в кровь в этих тяжеленных оковах, но, кажется, мысль о том, чтобы заменить их тривиальным аналогом из секс-шопа, даже не закрадывалась ему в голову. Да, её шеф, определённо, чокнутый. Потому что никто в здравом уме не стал бы подставляться под её удары. В неумелых руках Намиэ тяжёлый двухметровый кнут – самое настоящее орудие пытки. И хотя сейчас она методом проб и ошибок уже усвоила, с какой периодичностью следует наносить удары, делает паузы через каждые двенадцать и даже приноровилась не попадать в замахе тонким гибким концом по собственному телу, но пороть так, чтобы на спине оставались лишь припухшие розовые полосы, сходящие уже через пару-тройку часов, по-прежнему не умеет. Каждый удар рассекает кожу, вновь и вновь расцвечивая спину, ягодицы и бёдра сочными багровыми росчерками. С каждым разом, глядя на то, как он с непроницаемым лицом разматывает бинты, бросая через плечо мимолётный нечитаемый взгляд, ей всё труднее примириться с собой, всё труднее заставить себя поднять руку и добавить поверх ещё не зарубцевавшихся шрамов очередной кровавый след. И с каждым разом всё труднее потом остановиться. Власть опьяняет лучше самого дорого вина. «Власть есть зависимость – однажды попробовав, добровольно уже не отречёшься. Жестокость есть свобода. Всё просто, Намиэ-сан…» Она поверила ему по привычке всегда ему верить и приняла эти две простые истины, несмотря на их явный диссонанс. И потому здесь и сейчас она вправе делать с чужим телом всё, что пожелает. Она не вправе только уйти. Уже никогда. Она полностью зависима от того, кто добровольно отдаёт себя в её руки. Всё чаще Намиэ кажется, что её жизнь давно уже по минутам расписана в его несуществующем ежедневнике. И время от времени примерять на себя образ раба, готового на любую крайность в своём безудержном стремлении переплавить комплекс вины в физическое страдание – просто очередная из его прихотей, ничуть не более безумная, чем все прочие. Но замыкая кандалы за чужих запястьях, она всё надёжнее приковывает себя к нему. Обвивая атласную ленту вокруг его шеи, она всё туже затягивает петлю за горле своего стремления когда-либо разорвать этот порочный круг. «Признай свою сущность. Не отвергай себя саму только по той причине, что кому-то кажется неправильным то, что творится у тебя голове. Это просто, Намиэ-сан… гораздо проще, чем годами притворяться льдом, заживо сгорая в огне запретной одержимости собственным братом» И что бы она ни делала с ним, и сколько бы ударов ни нанесла, и как бы яростны они ни были, это ничего не изменит. Она прочно подсела на иглу чужой боли и собственной власти. Он никогда не останавливает её; Намиэ не уверена даже, помнит ли он стоп-слово, предложенное ею в их первый раз – случайное слово, пришедшее в голову. Тогда он только скривился в саркастической усмешке и прошептал ей в губы: «Тебе понравится. Обещаю». «…Борьба со своими бесами – занятие поистине неблагодарное и чаще всего абсолютно бессмысленное. Просто выпусти их на волю, Намиэ-сан – и когда твой персональный ад опустеет, ты поймёшь, что можно просто жить, а не гореть…» «нельзя… невозможно… ты и сам не можешь…» …Очередной удар приходится на старый, ещё не заживший до конца рубец на пояснице, и Изая дугой выгибается, забыв дышать, и сильнее закусывает губу в тщетной попытке заглушить стон. А когда спустя несколько секунд кнут, неосторожно захлестнувшись вокруг груди, рассекает сосок, он срывается на крик. Ноги подкашиваются, но кандалы не позволяют ему упасть, удерживают в вертикальном положении, больно врезаясь в кисти. Кровь из прокушенной губы тонкой алой змейкой ползёт с подбородка к кадыку, смешиваясь с капельками пота и неприятно щекоча кожу. На глаза непроизвольно наворачиваются слёзы. Изая с трудом переводит дыхание, стискивает зубы и выпрямляется, до побелевших костяшек пальцев сжав цепи. Израненная спина горит огнём, полосы, пропоротые кнутом, кровоточат, и в ушах постепенно нарастает шум, но до того момента, когда сдерживать крики и слёзы станет невозможным, когда он сорвёт голос до хрипоты, когда мышцы начнут неметь, а сознание будет готово вот-вот погрузиться в блаженную темноту, до того момента ещё есть время. Он способен вытерпеть больше, гораздо больше. А до того момента, когда страдание перестанет быть необходимым, и он поймёт, что может обходиться без него** – у него и вовсе есть, пожалуй, ещё целая жизнь... – Продолжай, – глухо произносит он. И когда Намиэ медлит, не спеша наносить следующий удар, повторяет жёстко, так, что кажется невозможным не подчиниться этому приказу: – Продолжай. Она вскидывает было руку… и не завершает движения. Накал её внутренних противоречий срабатывает по принципу стоп-крана. – Нет. Стоя за его спиной, она не может видеть лица, но прекрасно знает, что сейчас уголки искусанных губ изгибаются в насмешливой ухмылке. Ей не нужно видеть, как вздрагивают мокрые слипшиеся ресницы, когда он медленно поднимает веки и устремляет полупьяный от боли взгляд в пространство перед собой. Ей не нужно этого видеть – она просто знает. …И если не хочет окончательно потерять самоконтроль, ей ни в коем случае этого видеть нельзя… – Как скажешь, госпожа… Я готов принять любое другое наказание, – кротко, с придыханием, словно и не он только что отдавал ей приказ. Эти интонации в его голосе так знакомы... Они дурманят лёгкой вермутовой горечью… они разливаются жаркой волной по телу, пробирают до сладкой дрожи внизу живота. Провоцируют «…это жгучее желание обладать…чужим телом, чужой душой… временем… всей жизнью… чтобы – только мне, никому больше... чтобы – только для меня, всецело… по первому желанию, повинуясь небрежному жесту… любой, самый нелепый, самый жестокий мой каприз… в любое время дня и ночи… не потому что люблю… не потому что нужен... а потому что твоя свобода – мне хуже ножа в сердце... удержать… запереть в клетке, приковать… оберегать и лелеять... стать центром чужой Вселенной… метамфетамином в чужих венах… что угодно, лишь бы удержать… во что бы то ни стало... удержать… вплавить в себя, заключить в себе… словно… бабочку в янтарь!.. бабочка в янтаре… потому так завораживает, что не может улететь… поймай живую в ладонь и попытайся не отпустить – погубишь… а окаменевшая в смоле, она пусть даже миллионы лет уже мертва, пусть всего лишь пустая хитиновая оболочка… но от того ещё более прекрасна… навечно застывшая в прозрачном самоцвете, она кажется всё такой же живой… как само воплощение жизни в солнечной оправе… её можно оставить себе навсегда…» …Но пойти на поводу его иллюзорной покорности означает лишь снова позволить манипулировать собой. – Нет. Она знает, что усмешка становится шире, что в чёрных глазах загораются шальные искорки… Она видела этот взгляд прежде. Долю мгновения – и с его губ сорвутся горячие сладкие мольбы… Он умеет просить столь проникновенно, что почти немыслимо отказать. Она никогда не поверила бы, что эти губы способны произносить нечто подобное, если бы не слышала своими ушами… да и то… если бы слышала лишь однажды – списала бы это на слуховые галлюцинации. Поэтому прежде, чем он успевает произнести хоть звук, она разжимает ладонь – хлыст с глухим стуком падает на гранитные плиты пола – и чеканит слова: – Я. Сказала. Нет. Он досадливо морщится и копит яд – ужалить побольнее и спровоцировать. Поддаваться на его незавуалированные провокации – одна из её вредных привычек. Но сейчас… Сейчас Намиэ всё отчётливее ощущает, что её запас прочности стремительно приближается к нулевой отметке, ещё немного – и что-то окончательно сломается в ней, лишая надежды когда-либо примириться с собой. – Баста. Не могу больше. Осточертело… Слышишь? Её пальцы больно вцепляются в волосы на его затылке и тянут вниз, заставляя запрокинуть голову назад – до хруста в шейных позвонках, – и Намиэ зло шипит ему на ухо: – Жаждешь искупления грехов – иди в храм!.. Займись благотворительностью, стань донором, подайся в волонтёры! Котёнка на улице подбери! А с меня хватит! Я сыта по горло твоими играми в святого мученика! Мне осточертело устраивать тебе бесплатный аналог чистилища на дому! Осточертело полосовать тебя до обмороков, а потом корчить из себя мать Терезу, приводя в чувство и залечивая собственноручно оставленные на тебе шрамы! У тебя на спине живого места нет!.. А я больше не могу спать по ночам без убойной дозы снотворного, потому что мне не дают покоя мысли о том, как тебе должно быть хреново после того, что я с тобой сделала по твоей же блажи… а когда засыпаю… мне снится, как я убиваю тебя… продолжаю остервенело хлестать кнутом твоё уже мёртвое тело… или затягиваю удавку до тех пор, пока… хочу остановиться и не могу!.. А потом плачу навзрыд над твоим окровавленным трупом и просыпаюсь от собственных воплей… Ненавижу!!! Как же я тебя ненавижу… Она с нажимом проводит ногтями по свежим кровоточащим ранам на его лопатке, оставляя поверх них длинные продольные полосы. Он скулит от боли… и срывается на безудержный смех. – Ты истеришь так красиво… госпожа, – в голосе сквозит неприкрытая издёвка, губы привычно кривятся в полуулыбке-полуусмешке. – Жаль, здесь не установлено ни одной камеры, а значит, я не смогу насладиться этой сценой повторно… – Ты ненормальный… – устало и обречённо выдыхает Намиэ, прислоняясь лбом к его прохладной, влажной от пота шее и не придавая значения тому, что кончики её длинных волос пачкаются в его крови. Древесные нотки дорогого парфюма едва различимы в терпком коктейле запахов крови, пота... И сигарет его то ли врага… то ли любовника, краешком сознания отмечает она. Что именно связывает её чокнутого шефа с главной достопримечательностью Букуро, Намиэ пока так и не поняла, но подозревала, что давние враги вот уже не первый год как перевели свои отношения на другой уровень… в горизонтальную плоскость. Впрочем, как она ни старалась, достать хоть какие-то доказательства ей так и не удалось. Как бы там ни было, радовал уже сам тот факт, что Орихаре при всей его болезненной тяге к извращённой версии «очищения через страдание» до сих пор хватает благоразумия не вкладывать кнут в руку того, кто способен одним средней силы ударом по пояснице переломить ему позвоночник… – Брось, Намиэ-сан. Что вообще есть норма, и есть ли она? Что брать за меру? Мнение большинства?.. Каждый из нас безумен, разница лишь в том, что кому-то удаётся сохранить это в секрете, а кому-то нет. Кто-то управляет своим безумием сам, а кем-то управляет его безумие. Я не более ненормален, чем остальные семь миллиардов человеческих существ, в том числе – и ты... И я ничего не привносил в твою душу извне, лишь помог проявиться тому, что ты прятала сама от себя, и только. Вспомни, Намиэ-сан, разве никогда прежде тебя не посещали подобные фантазии? Разве никогда тебе не хотелось хоть глотка чужой боли? Давно, так давно, что уже почти забыто, и ты не вспомнила бы, не спроси я об этом сейчас… разве малышка Намиэ не наказывала своих непослушных кукол, связывая лентами их миниатюрные ручки и вгоняя иглы в их пластмассовые тела? Но хорошей девочке из правильной семьи не пристало даже думать о подобных «ужасных» вещах, не так ли, Намиэ-сан? И потому ты, едва осознав свою «неправильность», принялась методично истреблять в себе эту тягу к «запретному плоду». Ты надёжно спрятала свои «анормальные» фантазии в подсознании, переплавив их в полную противоположность, в то, что казалось тебе гораздо более правильным – болезненную нежность к собственному брату. Вспомни! Ты хочешь видеть себя моей жертвой, не так ли? Тебе легче думать, что ты действуешь не по доброй воле, а по принуждению, чем принять себя такой, какая есть... Но ответь мне, когда ты в последний раз порола не в полную силу? Трудно вспомнить, правда? А когда ты попадаешь серединой кнута по свежему кровоточащему следу – так ли случайно это, как тебе хочется думать? Намиэ молчит, переваривая услышанное, и безотчётно перебирает пальцами волосы Изаи. Можно отрицать, можно игнорировать… но истина останется истиной. Он, словно на рентгене, каждым словом бесцеремонно просвечивал насквозь её прошлое, заставляя вспомнить всё то, что она давно уже погребла под ворохом других воспоминаний. Вспомнить и осознать. – Нет, – она возражает не столько ему, сколько своим собственным мыслям. И повторяет, будто продолжая вслух свой внутренний диалог. – Нет… Не так… Я хочу не так... Он растягивает губы в довольной улыбке – он услышал то, на что рассчитывал: – «Хочу». Ты сказала «хочу». Поздравляю, Намиэ-сан: ты делаешь потрясающие успехи в освоении азов умения признавать очевидные факты. Признай же ещё один: здесь и сейчас нет ничего, что помешало бы тебе воплотить в реальности любые из твоих фантазий. С минуту она медлит, пока в её сознании стремительно достигает своего апогея маленькая локальная война, в которой все её крайне противоречивые «хочу» ожесточённо сражаются против гнёта доводов рассудка. «Власть есть зависимость. Жестокость есть свобода…» «…не только… не одна лишь жестокость...» Кончиками ногтей она невесомо скользит по его ключицам, одновременно другой рукой лаская низ живота и чувствуя, как под её ладонью непроизвольно сокращаются мышцы. Её желания невозможно привести к единому знаменателю, потому что невозможно одновременно осуществить прямо противоположное. И в эту самую минуту, как и всегда, она не понимает, чего же на самом деле хочет больше: довести его до исступления болью на грани переносимого или – вопреки его желаниям – доставить наслаждение… «твоя добровольная беспомощность – мой персональный афродизиак... каждый шрам на твоей коже… словно воплощённая эстетика боли… изысканно и маняще… непреодолимо…» Когда прохладные пальцы осторожно, на пробу, касаются коротких, едва заметных после недавнего бритья, волосков на лобке, Изая напряжённо замирает, затаив дыхание, только сильнее стискивает жалобно скрипнувшие цепи. Второй рукой Намиэ неторопливо ведёт от ключиц вниз, невзначай задевая ногтем левый – не пораненный – сосок, и, ненадолго задержав ладонь, отчётливо ощущает под нею чужое сердцебиение. Шепчет на ухо, почти касаясь губами: – Одной только твоей боли мне слишком мало… Мне нужен контраст. Словно в доказательство своих слов ощутимо прикусывает мочку, оттягивая зубами, и сразу после принимается ласкать ушную раковину кончиком горячего языка. Судорожный вдох приятно ласкает ей слух. «если он и впрямь твой любовник, неужели никогда..? по каким правилам ты играешь с ним?.. или… » Её ладонь, поглаживавшая внутреннюю сторону его бедра, плавно перемещается к мошонке. К её удивлению, Изая резко подаётся назад, вжимаясь исполосованной спиной в её тело – лишь бы уйти от прикосновения. – Амбер, – едва слышно выдыхает он. В первую секунду Намиэ кажется, что она ослышалась. А ведь она и впрямь полагала, что не запомнил… «…но почему?.. это ведь не страх, нет… тогда почему?... не потому ли… что слишком совершенен твой личный ад?.. настолько совершенен, что добровольно ты не покинешь его даже на несколько минут?.. или… только с ним?..» – А если не остановлюсь? – Остановиться – в твоих же интересах, Намиэ-сан. Ты рискуешь. Очень рискуешь. И помни – удержать ничего нельзя… Пренебрежение стоп-словом можно счесть за моветон… хотя логичнее – за неприкрытую жестокость. Но здесь и сейчас не тот случай. Игнорировать желания Изаи – очень большой риск… на который Намиэ идёт сознательно. «удержать ничего нельзя… знаю… но не бабочку в янтаре…» * здесь подразумевается совершение каких-либо тематических действий. ** Экхарт Толле: «Страдание необходимо до тех пор, пока вы не понимаете, что можете обходиться без него».