Нормальная жизнь

На первый взгляд, картина в доме не отличалась от множества семейных сцен, разыгрывавшихся в других домах Парижа. Женщина, пристально смотрящая в окно, укачивая своего ребенка, и мужчина, что-то неистово пишущий в разбросанных перед ним бумагах. Иногда мужчина поднимал глаза от работы, глядя на эту пару, прежде чем возвратиться к своей задаче, но женщина, казалась, не обращала внимания ни на что, кроме пейзажа за окном. Однако этот своеобразный дом находился пятью этажами ниже улиц Парижа и не имел никаких окон. Кристина пристально смотрела на фреску, которая была нарисована там, где в нормальном доме находилось бы окно, но она, казалось, или не замечала, или ее не заботило, чтобы это была всего лишь имитация. Тем не менее, Эрику она казалась счастливой, а это было единственным, что имело значение. Пока Кристина была счастлива, Эрик был доволен. Младенец начал беспокоиться, и Кристина снисходительно улыбнулась ребенку в своих руках. — О Жаклин, — мягко напевала она, снимая ребенка с плеча, чтобы отдохнуть. — Что не так, малышка? Ты хочешь услышать, как поет Папа? Ты всегда такая хорошая девочка, когда он поет для нас, не так ли? Да, ты такая... такая хорошая маленькая девочка. Если бы кто-нибудь другой посмел говорить таким тошнотворно сладким тоном в присутствии Эрика, он бы с удовольствием свернул шею или две. — Ты не хочешь спеть для нас, Эрик? Жаклин всегда прекращает беспокоиться, как только слышит твой голос, — губы Кристины искривились в зарождающейся улыбке, и Эрик на минуту уставился на них. Разве он мог ей в чем-нибудь отказать? Она стала его живой невестой, и она жила до сих пор. Она не упала в обморок, когда он снял свою маску и поцеловал её в лоб. Она не умерла, когда он поцеловал её в губы или когда он прикоснулся к ней так, как мужчина касается своей жены. Она принадлежала ему, и все же смерть не забрала её. Как он мог не дать ей чего-то, о чём она его просила? Девочка успокоилась, стоило только Эрику открыть рот, как она обычно и делала. Он увидел, как взгляд Кристины стал рассеянным и остекленевшим, едва он запел, словно она находилась далеко от дома, который он построил под Оперой Гарнье. Эрик сделал шаг к своей жене, затем другой, пока не встал прямо позади неё. Опустив свои костлявые руки на её плечи, он вздохнул, ощутив, как Кристина расслабилась под его пальцами. Он никогда даже представить не мог, что его жизнь может быть настолько прекрасной... Когда колыбельная стихла, Кристина несколько раз моргнула, прежде чем повернуться к нему. — Я думаю, сейчас мне стоит уложить её в постель, — мягко пробормотала она, склоняясь, чтобы прижать губы ко лбу ребенка. Эрик безмолвно наблюдал за своей женой — его женой! — которая покидала комнату, всё ещё воркуя с ребенком в своих руках. Он чувствовал себя необычайно довольным, ведь он был в состоянии дать ей что-то, что сделало её настолько счастливой, и когда он вернулся к своей работе, его тонкие губы искривились в улыбке. Эрик снова погрузился в музыку и попытался ухватить мелодию, которая ускользала от него всю ночь. Некоторое время спустя звук шагов Кристины выдернул его из последней композиции. Она задержалась в дверном проёме, словно боялась прервать его. Эрик ждал, что она заговорит, но она не сказала ни слова, только продолжала пристально смотреть на него с непонятным выражением. — Что-то не так, моя дорогая? — Нет, всё в порядке, — быстро заверила она его, хотя Эрик видел, как что-то её беспокоит. Кристина робко приблизилась к нему, её пальцы теребили кружевной воротник длинной ночной рубашки. — Я просто думала, — она скользнула на скамью рядом с ним, уставившись на его сжатые руки. — О чём ты думала? — отозвался он после недолгого молчания. — Жаклин. — Кристина всё ещё отказывалась встречаться с ним глазами, мило краснея, она продолжала изучать его руки. — Я думаю, она одинока. Эрик снисходительно улыбнулся, несмотря на то, что его жена не могла этого увидеть: — Она ещё младенец, Кристина. Она не может быть одинокой. — Хорошо, возможно ещё не сейчас, но она будет. Когда я была маленькой, я была одинокой. Я всегда хотела... — Кристина ещё больше покраснела, неловко ёрзая по скамье. Импульсивно сжав одну руку в кулак, она сделала глубокий вдох, прежде чем выпалить то, о чём думала. — Эрик, я... я думаю... Я хочу другого ребенка. Странное чувство оцепенения охватило Эрика, в то время как её просьба звенела в его ушах. — Тот, что у тебя есть, тебе уже не нравится? — спросил он, его голос казался незнакомым и скрипучим. Кристина вскинула на него глаза, явно шокированная: — Я люблю Жаклин, — запротестовала она, побледнев. — Я просто хочу подарить ей брата или сестру. Я хочу, чтобы мы были семьей. Нормальной семьей. Эрик не был нормален, и он остро осознавал этот факт. — Другой ребенок может быть не настолько красивым, Кристина. Другой ребенок может быть похожим... — он никак не мог выдавить своё имя сквозь комок, застрявший в его пересохшем горле, но он видел, что она его поняла. — Это не важно, я не боюсь, — настойчиво шептала она, обхватив пальцами его желтоватые щеки. — Я бы любила Жаклин, даже если бы она была… — Кристина наклонилась так близко, что он мог чувствовать ее дрожащее дыхание на своём подбородке, пока она говорила. — Я бы всё равно её любила. Ты ведь знаешь, что это так. Мучительный стон вырвался из его груди, когда она легонько коснулась его губ своими губами, её пальцы мягко перебирали редкие пряди тонких волос, упавшие на его виски. Ее глаза сияли, когда она чуть отодвинулась от него, и он почти мог видеть возбуждение, заставлявшее их сверкать. Как она могла не сойти с ума? Она же вышла за него замуж! Он знал, что должен быть благородным. Он должен отослать её в кровать, уйти и запереться, чтобы не испытывать искушения сползти в эти желанные объятия. Он должен сказать ей, что он даст ей всё, что она попросит — всё что угодно, кроме другого ребенка. Если бы он был благороден, он бы не принял приглашения, которое так ясно читалось в её неотразимых чертах. Но Эрик не был благородным. Когда Эрик, пошатываясь, поднялся с их кровати позже вечером, Кристина что-то протестующее пробормотала сквозь сон, но не пошевелилась. Он тщательно подоткнул вокруг неё стеганое одеяло, его пальцы ненадолго задержались на её голом плече, прежде чем он их виновато отдёрнул. Даже после нескольких месяцев брака он чувствовал, что не имеет никакого права трогать её вот так. Сидя на краю матраца, Эрик спрятал лицо в руках и размышлял, что же такого было в Кристине, что свело на нет всю его решительность. А если будет другой ребёнок? Он чуть не потерял её во время рождения первого. Было так много крови, просто невероятное количество крови, и единственным, что помешало ему пригласить доктора, была невероятно сильная хватка Кристины на его руке. Она просила его не покидать её, даже на мгновение, поэтому он остался около неё. Это было жестокое наказание — наблюдать, как его любимая Кристина кричит и бьётся в агонии на кровати, где был зачат ребёнок. Эрик был уверен, что она не выживет, это была его ошибка. Он был не прав, женившись на ней, и для него было неправильно желать её так, как обычный мужчина желает свою жену. Как только Эрик получил её, он не смог остановиться, и поэтому она страдает, потому что он оказался неспособен обуздать себя, и она умрёт из-за его слабости. Он возносил молитвы и просьбы любым богам, которые могли бы его услышать, и час проходил за мучительным часом, пока, наконец, в его руках не оказался ребёнок, корчащийся в массе крови. Глаза Кристины были закрыты, её щеки были смертельно бледны, но она вздохнула, когда он осмелился произнести её имя. Она выжила, и облегчение, волной накрывшее его, было просто опьяняющим. Впервые за последние месяцы почувствовав надежду, Эрик стал исследовать ребенка, которого они создали. Эрик полностью понял отвращение, которое его отец, должно быть, почувствовал, когда впервые увидел его. Жёлтые глаза младенца ярко блестели в тёмной комнате, бледная кожа туго обтягивала её скулы. Там, где должен был находиться её нос, было только зияющее отверстие, вдобавок она была почти лысой, за исключением нескольких пучков тёмных волос. Он в шоке смотрел на уродливое существо, которое чуть не отняло у него его ангела, и до сих пор в своей жизни он никогда не чувствовал такого подавляющего отвращения. Как могла его мать позволить ему выжить?! Эрик не повторит её ошибку. Обхватив пальцами голову ребенка, он нажал большим пальцем на горло младенца. Девочка слабо боролась, протестующе размахивая тонкими маленькими ручками, но Эрик не сдавался, пока она полностью не прекратила двигаться. Эрик убил её не из сострадания; нет, им двигало самосохранение. Пока Кристина не видела живого ребенка, он мог спокойно избавиться от него и сказать жене, что ребёнок родился мёртвым. Она никогда бы не узнала, каким отвратительным чудовищем была его дочь. Она бы никогда не отвергла его из-за того, что он дал ей такого ребенка, и его жена не узнала бы о его неспособности произвести то, чего она хотела так отчаянно. Она осталась бы с ним. Он бы не перенес, если бы потерял её, и он был готов на всё, чтобы удержать её здесь, на всё что угодно. Однако дела не пошли так гладко, как планировал Эрик. Когда Кристина пришла в себя спустя несколько часов после родов, она попросила показать ей ребёнка. Эрик сообщил ей, что девочка родилась мёртвой, и он уже похоронил её. Кристина на несколько секунд безучастно уставилась на него, а затем начала кричать. До сих пор Эрик никогда не боялся безумия — уже долгие годы он находился в объятиях собственного, и он даже научился использовать его в своих целях, но в случае с Кристиной всё было по-другому. Он знал, что она сошла с ума ещё тогда, когда согласилась остаться с ним — он не мог приписать её присутствие здесь ничему, кроме безумия, — но когда он слышал, как неудержимо рыдает его жена, боль в груди причиняла ему невыносимые страдания. Тишина была ещё хуже. В течение многих часов он наблюдал за её кричащим безмолвием в пустоте, и он не мог отвлечь её от горя ничем: ни пищей, ни сном, ни даже музыкой. Он нарисовал для неё фреску в форме окна на стене в гостиной, но она, казалось, не заметила, или ей было всё равно. Дни превращались в недели, но угнетённое состояние Кристины по-прежнему не менялось. Она похудела и побледнела, и Эрик боялся, что видит, как она умирает, всё время осознавая, что это случилось по его вине. Он обещал заботиться о ней, оберегать её и следить, чтобы она ни в чём не нуждалась, и он всё ещё отвечал за это! Он мечтал о «нормальной жизни»; он хотел быть нормальным мужем, и на несколько месяцев он позволил себе забыть, что он не имел никакого права на нормальность. Эрик не был похож на других, и он ругал себя за то, что не сумел справиться со своими отвратительными страстями. Кристина-то была не против, но она была всего лишь ребёнком, наивным в этих вещах. Он знал лучше. Наконец, Эрик понял, что больше не может выдержать мучений своей жены. Кристина хотела ребёнка — что ж, значит, он даст ей одного. Раньше он изготавливал автоматы для шаха Персии, и создать младенца будет не более сложно. Он провел бесчисленные часы, создавая прекрасного ребёнка для Кристины — ребёнка, которого она заслуживала. Эрик попытался вспомнить всё, что говорила Кристина, когда была беременна — все надежды, которые она возлагала на ребёнка, прежде чем они были безжалостно сметены. Эрик дал ей уродливое дитя, но имитация будет без недостатков. В ней будет все, что Кристина когда-либо хотела в ребёнке. Результат получился абсолютно совершенным, именно так, как было запланировано. Ребёнок был девочкой, красивой маленькой девочкой с тонкими завитками светлых волос и тонкими чертами, точно такими же, как у матери. Всё в ней было безупречно, от её крошечных ног до её пухленьких восковых щек, и Эрик знал, что Кристина полюбит дочку, как только её увидит. Она будет счастлива, что муж дал ей такого прекрасного ребёнка! Когда он преподнес дочку Кристине, всё её лицо осветилось, и она крепко прижала сверток к своей груди. Она провела всю ночь, прижавшись к ребёнку, укачивая, чтобы тот уснул, и Эрик чувствовал необычайную гордость. Он наконец подарил ей то, что она хотела больше всего. Он сделал её счастливой. Он был хорошим мужем. Кристина назвала дочку Жаклин — подменыш — и Эрик мрачно улыбнулся непреднамеренной иронии. Его жена не подавала вида, что догадывается о том, что ребёнок, которого она держала в своих руках каждый день, был всего лишь имитацией, и Эрик прикладывал все усилия к тому, чтобы так всё и оставалось. Эрик даже использовал уловки чревовещания, чтобы создавалось впечатление, будто ребёнок кричит и беспокоится — всё, лишь бы поддержать иллюзию. Восковая кукла сделала её более счастливой, чем раньше, и он наслаждался, получив свою невесту назад. Теперь она хотела другого. Вздохнув, Эрик поднялся с кровати. Он поклялся себе, что будет держаться на расстоянии от Кристины, но сегодня ночью его намерения явно провалились, и он допускал, что в другие ночи будет то же самое. Она могла быть весьма убедительной, когда чего-либо хотела, а он жил, чтобы доставлять ей удовольствие. Он мог надеяться, что следующий ребёнок займет её мысли вместо него, но Эрик был не тот тип, чтобы жить мечтами и желаниями. Он нуждался в плане, и единственным ответом было начать изготавливать другого ребёнка из оставшегося воска в его лаборатории. Он задумался, предпочтет ли Жаклин брата или сестру.

Конец.