Выпрямись, Локонте!

~примерно 2009 год~

      ─ Выпрямись, Локонте, а ну, сейчас же! Выпрямись, сказал я тебе!       Француз, стоя позади итальянца, коснулся рукой лопаток Микеле. Тот вздрогнул и, стараясь совладать с собой, почти мгновенно встал ровно. У Флорана Мота стальной, железный голос и строгий тон, заставляющий беспрекословно повиноваться, тон, проникающий в самые потаённые уголки души того, к кому обращаются с речью. Флоран Мот всегда такой ─ и на сцене, и в жизни, и менять в себе он явно ничего не собирался, в принципе, ему всё нравилось. У Флорана Мота низкий тембр с лёгкой хрипотцой, которую обычно можно встретить у людей, которые уже долго курят сигареты, и пока совершенно не собираются избавляться от этой пагубной привычки.       ─ Скажи мне это снова, Локонте! ─ теперь голос звучал глухо от того, что Фло говорил почти шёпотом, да ещё и мимо микрофона, который всё равно, впрочем, был давно отключен работниками, но всё ещё сиротливо висел, цепляясь дужкой за левое ухо. ─ Не поворачивайся на меня, смотри только вперёд, ─ добавил Мот, заметив, что Микеланджело собрался повернуть голову в его сторону. ─ Просто скажи мне это, Мик.       ─ Я горд, что я достиг всего этого, и… ─ просипел Микеле, но, всхлипнув так, будто его горло схватило спазмом, рвано запнулся на полуслове. Флоран сурово посмотрел на затылок итальянца и, нервно втянув воздух, потёр пальцами переносицу, словно стараясь разгладить проступившие от продолжительного недосыпа тёмные синяки под глазами. Он услышал, как голос Мика прыгает. И увидел, как руки Микеле дрожат, вместе с браслетами, висящими на запястьях. Да и сам Локонте трясётся, словно осиновый лист, подхваченный ледяным порывом осеннего ветра.       Так же не имеет возможности управлять собой.       ─ Скажи, ─ непререкаемым тоном повторил Мот, всё так же стоя за спиной Микеланджело. ─ Громко!       Мик, которому даже на одно мгновение показалось, будто в нём поселилась капля уверенности, которую всё выискивал в нём Мот, поджал губы и волевым движением поднял подбородок, словно намереваясь выкрикнуть всему миру, что вот он, Микеле Локонте, здесь и перед вами, прямо сейчас! Кидайтесь хоть всем скопом, кричите и орите, унижайте и превозносите! Но одна секунда ─ и итальянец снова почувствовал, как внутри всё сжимается, как в уголках глаз и в носу начинает одновременно щипать. Микеле снова услышал грубые голоса, доносящиеся то ли из зала, то ли из его собственной головы… И ему опять кажется, будто он совершенно ни на что не годен.       Глаза Флорана потемнели, и взгляд стал невероятно тяжёлым. Он не может больше этого выносить: видеть Микеле таким ─ смертельно больно. Француз обошел Мика и устало посмотрел на него. У Локонте сразу возникло ощущение, что этот взор сейчас сметёт его так, словно маленький камень оказывается смыт волной бушующего цунами во время страшной бури. Локонте не был уверен, что вечерами Фло убивает людей, отрезая у них конечности, даже, скорее всего, что и не убивает, но зато ему часто думалось, что Мот был вполне способен убить человек пять за вечер одним лишь таким вот своим взглядом, не касаясь ножа.       ─ Громко, Микеле!       ─ Я не могу! ─ сквозь крепко сжатые в тонкую полоску губы еле-еле прошептал итальянец. ─ Я не могу даже повторить это за тобой, не то что сам сказать! ─ мужчине было так страшно от того, что он может подвести Флорана. Да он же уже подводит собственного друга! Микеле показалось, что он лишь отнимает время у Фло, у такого сильного, такого яркого и такого строгого к себе и окружающим Мота. Флоран-то сам себя не боится, у Флорана всё замечательно, Флорану не нужен балласт в виде Мика, который страшится собственных мыслей.       ─ Сейчас же успокойся, ─ хладнокровно сказал француз, чувствуя, как у него самого трясутся руки. ─ Говори, Микеле. Скажи это так громко и чётко, чтобы я тебя услышал.       ─ Я горжусь… ─ пробормотал Локонте, очень, очень сильно надеясь, что в глазах Фло он не выглядит совсем-то уж жалкой побитой собачонкой. Хотя он знал, честно говоря, что именно так и выглядит. От того, что Локонте упёрся взглядом в пол, он не заметил, как Флоран вновь потер дрожащими пальцами уставшие, с полопавшимися капиллярами глаза. Фло, спустя секунду, поднял собственный взгляд, и неожиданно для самого себя заметил седые виски под сильно залаченными тёмными волосами, хотя Микеланджело ещё довольно молод ─ ведь ему нет и сорока. ─ Нет, я просто не могу, Фло…       ─ Почему не можешь, а? Почему ты не можешь? ─ последнее предложение Фло проговаривал уже по слогам, зло сжимая пальцы в карманах кюлот. Он старался не показывать свою ненависть к этой странной черте Микеле ─ бояться выходить на поклоны, но невозможно же сдерживать себя постоянно!       ─ Я не знаю, ─ едва ли не задыхаясь, слабо ответил Локонте, искренне надеясь на то, что Флоран не бросит сейчас его одного, в таком состоянии. Он не выдержит. ─ Я не понимаю, кто я такой, что я такое, Флоран! Я и не Микеле, я и не Моцарт… Что я тогда такое вообще? Почему я должен это говорить?! Почему?       ─ Потому что мы уже минут семь стоим здесь, ─ француз окинул взглядом пространство: реквизит, какие-то непонятные мешки с песком, аппаратура, рулоны ткани, непрезентабельно раскиданные вещи ─ да, как-то на сцене это всё выглядит гораздо, гораздо ярче. ─ Мы стоим здесь, и ты не можешь выйти на поклон, Микеланджело! Вот почему, Локонте, ты должен это сказать! ─ мужчина услышал, как итальянец тяжело вздохнул. Мот знал, что вздох этот был так тяжек не от того, что Микеле не может сказать то, чего пытается добиться от него Флоран, а потому, что Мику очень стыдно. Ему, человеку, который настолько фривольно ведёт себя на сцене, кажется, что он ничто. Словно иначе его и думать не научили! А Фло теперь нужно его вытаскивать. Снова. Каждое выступление начинается и заканчивается этим, и, к сожалению, ничего не меняется.       А Мот уже привык. Почти. Потому что окончательно привыкнуть к тому, что Локонте, самая яркая флуоресцентная звезда мюзикла, боится выходить к фанатам, радостно скандирующим его имя на все лады, попросту невозможно.       ─ Увереннее, ─ одну руку Фло строго опустил Микеле на плечо, а вторую поднёс к его подбородку, стремясь поднять его вверх. ─ Тебе вовсе не нужно стыдиться себя, Микеланджело Локонте! ─ и откуда только у Флорана такое поистине ангельское терпение? Не иначе как успокоительными питается человек ─ невозможно ведь это вынести и самому с ума не сойти.       ─ Я горжусь тем, чего я достиг…       ─ Увереннее!       ─ Я чувствую гордость от того, кто я… ─ у Микеле вновь задрожал голос, и мужчина, вздрогнув, еле-еле пересилил себя, но закончил: ─ Кто я есть…       ─ Громче! ─ безжалостно проговорил Мот стальным голосом. Ему совершенно не понравился тон друга. Другой человек уже давно бы плюнул на всю эту затею ─ пусть Микеланджело сам как-нибудь разбирается со своими загонами и неуверенностью, кому какое дело? Но не Фло.       ─ Флоран, пожалуйста, не надо больше, ─ взмолился Микеланджело, хватая Мота за руку, державшую его собственное плечо, ─ перестань. Ну не могу я, не видишь? Не могу! Совсем!       ─ Локонте, или ты сейчас сам на сцену выходишь, или я тебя туда собственноручно вперёд ногами выношу, ─ не выдержал, наконец, Мот, которого вся эта ситуация выбешивала невероятно. Однако мужчина быстро взял себя в руки. ─ Всё ты можешь. Тебе, наверное, просто нравится доводить меня до белого каления?! ─ француз увидел, как Мик, облизнув свои дрожащие губы, попытался сказать хоть что-то, хоть как-то продолжить предложение. Но у него это не получилось ни с первого, ни со второго раза.       ─ Я чувствую гордость… ─ Микеле закрыл глаза и еле-еле договорил, ─ от того, кто я есть. Я горжусь тем, ─ худые плечи трясутся, ─ чего я достиг в своей жизни. Я благодарен себе за то, ─ в глазах колет от слёз, ─ что я выдержал всё, что позволило мне стоять здесь прямо сейчас.       Флоран не смог сдержать лёгкий вздох облегчения и последовавшую за ним одобрительную усмешку. Мужчина, наконец, отпустил плечо итальянца и отступил назад, ровно на шаг. Он сказал. Микеле молодец. Но он сам не верит в это, совершенно не верит. Слова, пусть и с таким трудом, были сказаны лишь для того, чтобы создать видимость, что всё снова в порядке. И Фло эту грань тонко прочувствовал.       ─ Ещё раз, Микеланджело Локонте, я не до конца тебя расслышал, прости...       ─ Я, ─ наградив француза убийственным взглядом, просипел Мик, ─ чувствую гордость от того, кто я есть. Я горжусь тем, чего я достиг в этой жизни. Я благодарен себе за то, что я выдержал всё, что позволило мне стоять здесь прямо сейчас.       Это была их собственная личная молитва. Перед каждым шоу и после него. Неизменная, впаянная в мозг Флорана, пожалуй, до конца жизни, а если по ту сторону всё-таки что-то и есть ─ то на гораздо более длительное время. За кулисами довольно прохладно ─ там, на сцене, под взорами фанатов, гораздо теплее. Зрители любят их, зрители рады им и, чего уж скрывать, зрители хотят их. Во всех смыслах и, порой, совсем не в тех, о которых нужно думать. Последнее имеет вообще какой-то особенный оттенок фанатства, о котором обычно говорят что-то вроде «не сотвори себе кумира». В целом, фанаты их просто обожают. Но как раз этого-то Микеланджело и боится. Боится громких аплодисментов, боится света ярких софитов, боится, что заметит пустые места в зале, боится того, что их будет много, боится, что зрители не будут одобрительно хлопать ему, а будут кричать ему, что он бесполезен, что он уже не тот, что он двуличная мразь, что он…       Всего он боится, как бы не скрывал это за маской извечного шута, и Флоран здесь, Флоран всегда рядом для того, чтобы ему помочь. И вот, наконец, он добился этого ─ Микеланджело говорил все громче и громче, будто стараясь перекричать всё и вся: зал, мироздание и голос, который звучал в его голове:       ─ Я чувствую гордость от того, кто я есть! ─ Микеле широко улыбался потрескавшимися губами, чувствуя, как их начинает жечь. ─ Я горжусь тем, чего я достиг в этой жизни! ─ на кончиках пальцев небывалая лёгкость. ─ Я благодарен себе за то, что я выдержал всё, что позволило мне стоять здесь прямо сейчас!       Флоран отвернулся, одёргивая камзол и подтягивая кюлоты. Это всё было прикрытием ─ на самом деле, Мот просто прятал улыбку.       ─ Фло? ─ смешливо протянул Микеланджело. ─ Я преодолел? Я смог? ─ а сердце радостно бьётся где-то в горле. Локонте воодушевлён, он готов прямо сейчас горы свернуть, океан переплыть, и даже на сцену, к фанатам снова выйти. ─ Флоран? ─ мужчине показалось, что и Фло окрылён так же, как и он сам, и он тоже улыбается. Может, конечно, только глазами, но всё равно улыбается.       Мот, не поворачиваясь к нему, пожал плечами, передёрнув ими из стороны в сторону. Мужчина действительно улыбался, зная, что Микеланджело не видит его лица. Он никогда не говорил, что Микеле преодолел, что он смог, что всё снова получилось ─ хотел, чтобы тот думал, что всё нормально, что эта ситуация вообще не заслуживает такого пристального внимания, что он, Мик, и сам бы прекрасно справился, не окажись Мота поблизости. Однако это повторялось с завидной регулярностью, и, к несчастью, только Мот мог хоть как-то помочь Микеле.       ─ Ты был громок. Чёток. Именно этого я и хотел, ─ произнёс француз, и Мик понял, что он вновь победил самого себя. И никогда не сделал бы этого, если бы не Флоран Мот.       ─ Спасибо тебе, Фло! ─ воскликнул Микеланджело, крепко обняв Флорана. ─ Я не знаю, что бы я без тебя делал! Ведь ты снова мне помог, и…       ─ Не стоит благодарности, ─ усмехнулся Мот, ─ ведь ты бы и сам прекрасно справился, не окажись меня рядом. Ты прекрасно это знаешь…       ─ Нет, Флоран. Я бы не смог сделать это без тебя, ─ Микеланджело крепко-крепко обнял своего друга предательски дрожащими от воодушевления руками. Мот, глубоко дыша, приобнял Микеле за камзол.       ─ Ну что, Моцарт? Пойдем на сцену?

***

      Микеланджело Локонте сидит на коленях посередине ярко освещённой сцены, почти прижимаясь к ней лбом. Спина болит, а в голове всё страшно кружится и вертится. Всё лицо вымокшее, сырое, странно, что штукатурка, которую здесь все почему-то называют сценическим гримом, еще не сползла с его уставшего лица. Микеле бы сейчас и сам с огромным удовольствием сполз со сцены, заткнув уши, чтобы не слышать, как кричат фанаты. Сполз бы, да и сидел себе где-нибудь в тени, около запасных выходов, заткнув уши, словно тот самый маленький ребёнок из Чериньолы ─ главное не слышать все эти крики. Что кричат они, Микеланджело не понимает: господи, неужели это слова отвращения, это слова разочарования, это слова омерзения, которое они к нему испытывают? Ведь он теперь для многих двуличен, многие в нём разочарованы куда как больше, чем раньше. И все оценивают его гораздо строже, нежели до этого момента.       Микеланджело Локонте сидит на коленях посередине сцены, почти прижимаясь к ней лбом. Ему страшно. Уши заложило, и он совершенно не слышит, что кричат ему китайские фанаты. Флорана нет рядом для того, чтобы помочь ему справиться с этой ужасной трясучкой, что разъедает его внутренности соляной кислотой ─ Фло уже третьи сутки, как в Париже, и никто, совершенно никто, кроме него, помочь Мику не в состоянии. На сцену итальянца практически выпихнули, под весёлый гомон фанатов, а для Локонте это было словно толчком в бездну Ада. Никто и не видит, как ему плохо ─ все считают это очередной его глупой выходкой: сесть на середину сцены во время последних поклонов в Шанхае.       Локонте казалось, будто он наблюдает за собой со стороны.       За кончающимся настоящим ─ ведь Моцарт это его жизнь! Кто знает, сможет ли он снова надеть этот камзол, снова выйти на сцену, снова спеть эти родные сердцу песни: не в рамках очередного концерта, а в реальной, настоящей постановке…       За ненастоящим прошлым ─ словно всё то, что с ним было, включая отъезд из дома, незнание языка в чужой стране, единственную тарелку супа, даст бог, раз в три дня, проблемы с деньгами, со здоровьем ─ словно всё это было и не с ним. А росчерк всё-таки на памяти сильный оставило. И сейчас его это самое не настоящее прошлое словно влажным хлыстом со стальным наконечником на конце по спине било: Микеланджело вздрагивал от каждой мысли, которая, мешаясь с возгласами, тиранила его мозг.       За уже давно прошедшим будущим ─ а что, вот что его ждет после того, как он выйдет из этого театра в прохладную зимнюю ночь? Что? Ничего, абсолютно. К своим годам он достиг только того, что все считают его извечно юным семнадцатилетним мальчишкой, совершенно не способным отвечать за свои слова и творящим безрассудные поступки.       Микеле наблюдает со стороны и за своей улыбкой, которая потеряла свою искренность уже давным-давно.       Наблюдает за своими глупыми, какими-то нереальными мыслями ─ когда-то он что-то кому-то хотел доказать, а в итоге только лишь растратил самого себя на абсолютно не нужных ему людей.       Наблюдает и за смехом, который уже давно вырывается из его горла хрипами, и за огнём, который едва-едва теплится в его душе и карих глазах.       Многие всегда говорили ему, что он мальчик-звезда, что он похож на солнце. Такой же тёплый, такой же яркий, такой же радостный и дарящий тепло всем, кто находится вокруг него.       Но почему же тогда сейчас Микеле наблюдает за тем, как с криками фанатов из него вытекает его собственная жизнь?       Потому что даже солнце ─ самая яркая звезда в нашей системе ─ не может греть каждого и светить вечно. Оно тоже может потухнуть.       Микеле пытается вспомнить, как учил его Флоран: как там ты говорил, Фло:

─ увереннее? ─ четче? ─ громче?

      Не могу, Флоран, не получается, ─ Микеле почти плачет, прямо на сцене, прямо под софитами, и плевать ему на то, что подумают люди, которые находятся вокруг него, снимают его на камеру. Один, один, один, и против такой огромной толпы! ─ Не могу. Ты был не прав, когда говорил, что я смогу справиться с этим и без тебя!       Да всё ты сможешь, просто тебе нравится доводить меня до белого каления, ─ в голове забился голос Мота, извечно насмешливый и не терпящий препирательств.       До Микеле внезапно дошло ─ слух вернулся к нему, и он услышал, что фанаты вовсе не кричат ему о том, какой он подонок, вовсе не желают ему медленной и мучительной смерти, они…       Они что ─ поют?!       Они поют ему его «les roses»?! Они напевают ему их с Флораном «vivre à en crever»?! Это… Это невероятно! И Микеланджело понял, что он действительно плачет. Но слёз своих он совершенно не стыдился. Он слышал эти крики, аплодисменты, и его сердце колотилось так быстро от осознания того, насколько его фанаты невероятны, насколько они готовы его поддержать. Они ни за что его не осуждают и верят в него до самого конца. Они последуют за ним, они поверят его словам, они будут с ним не только тогда, когда всё будет в порядке, но и тогда, когда ему понадобится поддержка. Микеле, изумлённый тем, насколько легко ему стало дышать, поднялся с колен и вскинул голову в сторону зала. В голове стоял бардак, но теперь чувство радости, а не панического страха руководило Миком, и он вспомнил эту самую мантру, которую они с Флораном повторяли и в самом начале, как только занялись этим мюзиклом, и во время проведения шоу в Шанхае:

Я чувствую гордость от того, кто я есть! Я горжусь тем, чего я достиг в этой жизни! Я благодарен себе за то, что я выдержал всё, что позволило мне стоять здесь прямо сейчас!