Эмма, Льюис, Хьюго и... И!

      Маринетт всегда планировала важные и основные моменты жизни заранее. Закончить коллеж с отличием — есть, выбиться на стажировку к известному модельеру Парижа (пусть и на самую грязную работенку) — есть, перебороть наконец собственную скромность и начать встречаться с Адрианом Агрестом — тоже есть, как бы ни орала удивленно «Охренеть!» на заднем плане Алья. Да, конечно, не все всегда шло по плану и точно по графику (тут Мари опять вспоминает Сезер и ее выпученные глаза, когда только спустя ПЯТЬ лет она с ним поцеловалась), однако, в целом, вполне удачно.       И даже после свадьбы (которая, к слову, тоже не обошлась без ее четких указаний) Мари нередко обращалась к розовому потрепанному дневнику, перебирая записи, проверяя их на актуальность, редактируя или вовсе выбрасывая ввиду ненужности или изменившихся обстоятельств. Бесконечная дружба с Альей, знакомство с Габриэлем Агрестом, свадьба с Адрианом Агрестом, стажировки, внедрение в известный бренд и возможность поработать с важными шишками — Мари добилась всего этого и уже с предвкушением ждала того «самого светлого момента», что идет после «И жили они долго и счастливо» — рождения детей, которых тоже знала, как назовет.       Вот только если раньше судьба была на ее стороне и выбивала из колеи ненадолго, будто ненароком, то сейчас решила возместить всю удачливость Леди Удачи, да еще и с процентами.       Эмма, Льюис и Хьюго — трое детей, два мальчика и одна девочка. Маринетт угрохала уйму времени на то, чтобы сопоставить всех известных медийных личностей, законодателей моды, просто тех, кто отпечатался в ее памяти еще с детства, и уже хотела радостно сообщить на третьем по счету УЗИ, что мальчика она назовет именно Хьюго, как…       «У вас будет двойня!» — что-то пошло не так.       Маринетт смаргивает наваждение, проверяет, не проснулся ли годовалый Льюис с трехлетней Эммой (девочка родилась первой, пусть Мари и планировала наоборот), закрывает дверь в детскую, и, отойдя на максимально безопасное от пробуждения расстояние, мученически стонет.       — Что же делать? — а пузо уже большое, мальцы растут с каждым днем все больше, все чаще напоминают о себе толчками маленькими ножками и ручками, буквально крича о том, что все, Мари, размеренная и рассчитанная жизнь закончилась — у тебя будет четверо детей.       И пусть это было четверо детей от любимого человека — они будут с Адрианом холить и лелеять их по гроб жизни — но не могла она назвать четвертого просто так, первым попавшимся именем! Необходим план.       Маринетт смахивает все с кофейного столика, задумываясь только в момент столкновения пластика с полом, что ковер очень удачно заглатывает звуки. Кряхтит, пытаясь уместиться широкой бочкой между столиком и диваном, вспоминает нерадивого муженька, что «мог бы и предусмотреть, что когда-нибудь ей захочется так посидеть», и, запыхавшись и вспотев, берет лист и ручку.       Конечно, помощь Тикки сейчас бы не помешала, но серьги она сняла еще на УЗИ (зачем не спрашивайте), а вновь вставать, перекатываться, куда-то идти… Адриан вернется, тогда и поговорим. Правда, к тому моменту — она уже решила — она должна четко знать, как назовет дитя, но неважно!       Ручка касается бумаги, кончик языка выглядывает меж пухлых губ. Маринетт напрягает все свои извилины, всю свою память, воображение и перебирает, пишет и перебирает, известных личностей: чем они запомнились, чем выделились, какую судьбу имели «до» славы и «после», как окончили жизнь, если не живут до сих пор. Также она шарится в смартфоне, ищет электронные версии тех справочников-переводчиков имен, подходящих для тех или иных по характеру детей, но отбрасывает все.       Ей не хватает этих типичных «Красивая», «милая» — а то, что вместе с Хьюго родится девочка, Мари сказал врач, — ей нужно что-то броское, вызывающее, но между тем скромное, нежное. Такое, чтобы потом, в последствии, после свершения какого-то великого дела, оно еще долго было на слуху.       Так на имя «Хьюго» ее вдохновил известный Хьюго Фердинанд Босс — основатель одноименной империи модной одежды. Будучи простым неумехой-ткачом, он прошел Первую мировую войну, Вторую, делал на заказ униформу для вооруженных сил, чуть не обанкротился, не прогорел. Но все же выстрелил: удобством, формой, стилем. Пусть он умер, но его бренд попал в хорошие руки. А поэтому, каждый раз проходя мимо магазина с великолепными мужскими классическими костюмами, она нередко представляла Хьюго именно таким: стильным, современным, деловым, не растрачивающимся по мелочам.       Старшенькая Эмма — как Эмма Кук — культовая персона в мире моды. Ее известные коллекции, засветившиеся на Лондонской и Миланской неделях моды, линии аксессуаров и множество коллабораций, подарившие звание «Юного, впечатляющего дарования», настолько впечатлили в свое время Маринетт, что она всерьез начала задумываться о том, чтобы стать дизайнером. Ее броские, но одновременно с тем нежные вызовы обществу, рискованные, но не безрассудные образы запоминаются, гремят, сверкают на холеных телах селебрити. Что там говорить, даже сама Хлоя Буржуа любила ее платья!       Стоит ли говорить, что о выборе имени для первой дочери Мари не задумывалась ни секунды?       «Для первой»… Маринетт хмурится, ненавидя себя за то, что вообще хмурится: она радоваться должна! Однако…       Она вздыхает, чувствуя, как округлый живот касается края стола, опускает обреченно голову и ловит краем глаза книжку со сказками на полу: точно такие же ей читал отец в детстве.       Может, в список возможных имен включить еще и писателей, как она это сделала, когда выбирала имя для Льюиса? «Алиса в стране чудес» ее завлекала не на шутку в три года, пять, восемь лет. И даже сейчас, уже будучи матерью двоих детей, она плюет на то, что малыши слишком маленькие, чтобы понимать глубинный смысл приключений Алисы, и зачитывается с упоением.       Малыши засыпают под монотонный голос быстро, а вот она, убеждаясь, что никто не помешает, погружается в чтение уже осознанное: своеобразная романтика окружающей местности, невероятная героиня, такая похожая и нет на нее, Маринетт, и сюжет. Сюжет захватывает даже видавшую виды ЛедиБаг!       Маринетт записывает имя «Алиса», лезет в который раз в книжку с толкованиями, но типичное «благородная» ей опять-таки недостаточно. Благородной можно быть по-разному: можно родиться последней оторвой в королевской семье, а можно — душевным человеком в абсолютной нищете. И они обе благородны — кто душой, кто телом.       Ей необходимо же другое: чтобы со всех сторон малышка была замечательной, чтобы ее любили, уважали, чтобы она освещала собой комнату, когда заходит. Чертов Агрест, прибавил ей работы!       Упирается затылком в диван и новый стон не отдает уже отчаянием. Больше злобой и невозможностью от того, как, будучи противным кошаком Нуаром (а именно в его амплуа он был тогда, Мари помнит!) муж не может сделать хоть что-то нормально. Вечно у него все через жо…       — Дорогая, я до… ай! — Адриан ловит головой мягкую игрушку — единственное, что успела схватить Маринетт до того, как грозно взглянуть и поджать губы. — За что?       — За… за… — а за что, собственно? За то, что он задерживается на работе сразу после утреннего патруля, на котором она не может присутствовать ввиду округлых причин? За то, что шуршит пакетом, в котором таится нечто вкусное, если судить по запаху? За то, что, убирая игрушку подальше от ее цепких и метких ручонок, он улыбается ей, поднимает ее, застывшую и отторможенную, не могущую дать вразумительный ответ, за что она ненавидит Адриана — мужа, прекрасного человека, успевающего все: от обычной (но безумно сложной) работы профессиональной моделью до спасения Парижа?       Того, кто дарит ей невероятную радость одним своим присутствием что поздно, что рано. Того, кто балует ее крохотными подарками по поводу и без, цветами, а также милыми романтическими смс-ками, когда, она знает, он находится на сверхважном совещании или фотосессии. Того, кто растирает ей опухшие ступни по вечерам, принимает ванну с ней-бегемотом, у кого она постоянно отбирает одеяло, но кто никогда не предложит ей купить второе, так как наивная-глупышка-Мари думает, что это приводит к скорейшему разводу.       Его она ненавидит?       — Эй-эй, ты чего? — она утыкается носом ему в грудь под удивленный и чуть напуганный взгляд. Адриан ласково гладит ее по голове, перебирая сотни причин, с чего вдруг она может внезапно разрыдаться, а она не может сформулировать, как же она счастлива, чертовски счастлива и благодарна тому, что он появился в ее жизни.       И пусть он не дизайнер, не художник, не писатель — для нее он был и является великим, поистине достойным человеком. И она была глупа, безумно глупа, когда перебирала какие-то дурацкие имена, проводила аналогии, вычитывала судьбы, когда нужное лежало на поверхности.       Она шмыгает носом, сминая его рубашку на груди, поднимает глаза, смотря в его ясное и миловидное лицо, шмыгает носом еще раз и сбивчиво говорит откровенное:       — Адрианна. Нашу дочь будут звать именно так.