Not Alone

Где надежда в таком бездушном мире?

Когда Соболев снова вышел на связь, Оператор глазам своим не поверил. Невозможно. Нереально. Это какой-то обман, розыгрыш, это… Чудо. Тот, за чью жизнь он в какой-то момент начал переживать больше, чем за свою, оказался жив. Слышать Соболева снова было… странно. И настолько великолепно, что Оператор едва не умер от разрыва сердца — первый раз. Второй был, когда он узнал о плане.

Пытаясь отыскать далёкий свет, Того, кто может спасти жизнь,

Нет никакого смысла врать — он с самого начала знал, что эта миссия — чистой воды самоубийство.

Ты живёшь в страхе, что никто не услышит твой крик: «Спасите меня!»

Но всё равно согласился помогать.

***

Я с тобой,

Слушать было невыносимо. Подсказывать, ориентируясь иной раз на одну только интуицию — тоже. Как ему повезло, боже, как же повезло родиться с логическим складом ума! А если бы он не был таким? Если бы не мог в нужный момент выключать эмоции и включать голову? Его подопечный давно бы уже умер, пропал бы, и никто никогда не смог бы отыскать его останки. Потому что-то место, где он находится — чистый ад.

Я проведу тебя через любые невзгоды И никогда тебя не оставлю.

Но, в конце концов, Оператор кое-что может. Он может думать, может оценивать, полагаясь на свои «глаза» и уши. Он привык к этому ещё тогда, когда они связались в первый раз. Привык быстро, так, что сам удивился. Хотя, возможно, всё дело в том, к кому именно ему пришлось привыкать?

Я подхвачу тебя, Когда ты захочешь всё отпустить, Потому что ты не одинок.

Сколько раз ему приходилось успокаивать этого человека? Так и не вспомнишь. Но, если поначалу срывы вызывали лёгкое раздражение, то теперь они вызывают одну лишь тоску, которая всё нарастает с каждым разом. Оператор знает, в чём дело. Ещё тогда понял. Но всё это — мысли, чувства, эмоции — ждут, потому как они тут, между прочим, мир спасают. Пытаются. А ещё разговаривают. В основном говорит Соболев — много, часто, порой не по делу. И это до того привычно-приятно, что сердце радуется. Так и должно быть? Конечно. Ведь это же он. Его героический, прекрасный, светлый… друг.

***

Оператору кажется, что всему настал конец, когда Иван решает немного передохнуть и разговор заходит о его семье. Запрещённая тема. Невозможная тема. Боже, зачем, ну зачем он, чёртов «руководящий операцией» идиот, решил завести её? Не стоило. Он понимает это лишь когда нервы учёного совершенно сдают.

Твоё сердце полно осколков мечтаний. Воспоминания тускнеют,

Слушать срывающийся, дрожащий голос — невыносимо. Душу рвёт на части, но он ничего, совсем ничего не может сделать. Только слушает. Кажется, попытайся он сейчас сказать что-то — всё равно не сумел бы. Его голос, вероятно, дрожал бы точно так же. Или даже сильнее. Он, на деле, совсем не такой каменный и уверенный, как пытается показать. Но ведь нельзя давать человеку в опасной ситуации понять, что ты и сам боишься до ужаса, правда?

Всё прошло, но боль осталась. «Это когда-нибудь закончится?»

« — Но, знаешь, я недавно понял вот что… Мы ведь - люди - любим отнюдь не идеальных. Не ангелов для себя выбираем. Мы находим настоящую любовь в тех, кто просто хочет быть с нами рядом всегда. Кому нравится открывать в нас что-то новое. Даже там, где, казалось, уже и так всё понятно… » Оператор только усмехается горько, да головой качает. Верные слова. Правдивые. И как же они соответствуют его жизни, кто бы знал! Соболев вот не узнает. Не должен узнать. У него семья — жена, дочь. Они обязательно должны встретиться и быть вместе, потому что по-другому никак. Этот человек должен быть счастлив. Он не заслуживает всего этого ужаса, совершенно не заслуживает. А то, что чувствует его хороший «друг»… Да плевать. Справится, не мальчик. Главное — вытащить его. И… Оператор сжимает руку в кулак так сильно, что костяшки белеют, и бьёт по столу. Рука болит, но ему совершенно плевать — он слушает тишину, которая воцарилась после его резкого удара, и только кивает сам себе. А потом говорит очень тихо, даже как-то зло, с трудом сдерживая бьющиеся наружу эмоции:  — Я здесь. И, клянусь — я вытащу тебя из этого ада.

Спасительные объятия кажутся чем-то недостижимым, Но я… я здесь… Я с тобой.

« — Я… знаешь, я очень хочу верить тебе. И, наверное, даже верю. Спасибо. Ты всегда помогаешь мне, даже когда я совсем… расклеиваюсь. Ты… ты очень хороший человек. » Хороший человек не стал бы испытывать тех чувств, что испытывает он. Хотя, возможно, пока он держит их в себе, всё останется в порядке. Да. Иначе и быть не может.

***

Нет никакого смысла врать — он с самого начала знал, что эта миссия — чистой воды самоубийство. Хотя бы и потому, что у Соболева на поверхности остались жена и дочь. Пока о них не было слышно, можно было не беспокоиться. Но сомневался ли Оператор в том, что поверхностные твари решат шантажировать его подопечного? Нет. Не сомневался. Но до последнего надеялся, что подобное бывает только в кино, и в жизни им повезёт. Не повезло. Сам Соболев, кажется, удивлён. Наивное создание, ну почему же именно на его долю выпали все эти беды? Не заслужил. Должен быть спасён. Любой ценой. Любой…

Я буду твоей надеждой, Когда тебе будет казаться, что это конец.

— Как ты? « — Я… мне очень плохо… Мне очень… я никогда… я не могу…» Оператор стискивает зубы и молчит. Если откроет рот — начнёт кричать, ругаться, злиться, покрывать матом всех тех ублюдков, из-за которых всё это происходит. Но не это сейчас нужно его «другу», совсем не это.

Я удержу тебя, Если мир уйдёт у тебя из-под ног.

А его голос будет дрожать так же сильно, как дрожит голос Соболева? Заплачет ли он от эмоций, если решится выплеснуть их? Он не хочет проверять. « — Никогда в жизни я не был таким… растерянным…таким…убитым… Все так… странно… Таня… Алина… Кристина?»

Я с тобой

« — Боже мой… неужели у меня от всего этого уже едет крыша?.. Помогите мне, кто-нибудь… Умоляю вас… мне страшно… Я… больше так не могу…» Оператор закрывает лицо руками. Он понимает, к чему всё идёт. Снова ему придётся сделать выбор. Снова придётся надеть на себя маску всезнающего, всевидящего и логичного человека, который всегда прав. Нет права на ошибку. Как же тошно на душе. От состояния потерянности и страха его отделяет всего одна ступень. Соболев. Он на него надеется. По сути, Оператор — его единственная надежда и опора. Как жаль, что он не знает, что это работает в обе стороны. « — Что мне делать? Подскажи! Ты мне всегда помогал! Ты мне всегда подсказывал! Не раз и не два вытаскивал из таких ситуаций, в которых я неминуемо бы погиб! И теперь… теперь мне как никогда раньше нужна твоя помощь!» А что же может сделать Оператор? Выбрать — как и всегда, да. Но каков этот выбор! Ведь Соболев просит его об ужасной вещи — решить судьбу женщины и ребёнка. Отказаться — всё равно что самолично убить их. И сделает это не Соболев. «Это сделаю Я» — думает Оператор, медленно, обречённо качая головой. Отдать жизнь двух человек за жизнь всего человечества — маленькая плата. А если этих людей любит тот, кого до безумия любишь ты сам? « — Прости меня…» — Откажись. Оператор — убийца. Влюблённый. Желающий только одного — спасти того, кто дорог ему больше всего на свете. Может, высшие силы, если они вообще существуют в этом проклятом мире, поймут это и простят все те ужасные решения, что он принимал? Может, они всё же пощадят Ивана Соболева?

***

Оператор понимает, насколько всё плохо, когда у его подопечного начинает болеть сердце. Ему кажется, что и собственное сердце вот-вот откажет, не выдержав всей этой ситуации, всей тяжести решений и ответственности, что лежит на нём. Соболев говорил, что поседел. У него и самого прибавилась пара седых прядей, потому что всё это настоящее. И страх тоже настоящий. Как и ужасное предчувствие, поселившееся где-то под рёбрами, давящее сердце, мешающее дышать полной грудью. Грядёт финал. Он чувствует это.

***

Страх сковывает и не позволяет вдохнуть. Едва Соболев останавливается у кабинета — Оператор замолкает. На несколько секунд, потому как не может говорить. Ему действительно страшно. Потому что нутром он чувствует — это важно, это опасно, это то, что изменит всё. Ему очень хочется послать собственное плохое предчувствие куда подальше, потому что всё это бред собачий, но он не может. — Мне страшно… Он всё же говорит это. И понимает, что в этом нет ничего плохого. Сказать сейчас — не значит показать себя трусом. Потому что эта ситуация выходит из-под контроля. Всё это слишком странно. И… Интуиция бьётся о рёбра вместе с сердцем, которое, кажется, вот-вот выскочит из груди. « — Странно… лица на фотографии… Я знаю их, но… в то же время… словно в первый раз вижу…» «Нет-нет-нет, что же ты такое говоришь?» — растерянно думает Оператор, в конец теряя контроль над эмоциями. « — Чёрт…я…я не могу… опять чёртовы слёзы…» Вытащить из этого ада любой ценой. Он поклялся. Он, чёрт возьми, поклялся! Только ему под силу эта задача, потому что он и сам стал каким-то хреновым супер героем, пока помогал своему… «Другу»?.. Нет, даже думать так теперь — глупо. Не друг. Совсем нет. Нечто больше, намного больше, чем просто друг. « — Тут… тут тело! В углу… словно этот бедняга в белом халате пытался дотянуться до стола… Что он хотел здесь обнаружить?.. Искал аптечку?..» Оператор застывает на месте. Внутри зреет надежда на то, что его в эту самую секунду схватит инфаркт, и о не узнает правды. Потому что не надо открывать тех тайн, которые кто-то отчаянно скрывает. А это именно тайна. Он чувствует. И… « — ЭТО Я!» … Ничего не может сделать.

***

Оператор не успевает до конца осознать весь ужас ситуации. То есть успевает, конечно, но отреагировать — нет. На связь выходит ещё один человек. Один из ублюдков, тех, кого он с удовольствием отправил бы в ад своими же руками. « — Я не он…я не…не он…» Невозможно. Это абсурд! Это не может быть правдой! Но труп… « — Но тогда кто… кто же я? КТО Я?!» Факты. Слова. События. Всё это смешивается. Оператор может только слушать, как делал это всегда. Происходящее не в его власти, и ничто больше ему не подвластно. Только собственные мысли. И понимание того, что всё это было очень просто. Правда ведь всегда лежала на поверхности, не так ли? Разве так сложно было догадаться? Переоценили его ум, ох, переоценили. Один человек переоценил. Вернее — совсем не человек. Соболев… Не Соболев. Он Было ли это настоящим? Его привязанность — была настоящей? Оператор не знает, что думать. Ему страшно. Ему больно. И — одиноко. Потому что всё это время в одиночестве был только он. Или, всё же?.. « — Вы надели маску Соболева! На время стали им! Зачем?» Ему тоже хочется спросить это. И потому он молчит, лишь руки его дрожат от нервов и чувств. Оператор слушает и поражается всё больше. А может быть, наоборот, всё больше смиряется. С правдой. С истинной сущностью того, кого он…полюбил. Он полюбил часть Симбионта. И теперь совершенно не знает, что делать с этой информацией. « — Мы СОТВОРИЛИ доктора Соболева заново. И он… Я… он до сих пор жив в НАС…» Жив. Жив? Жив?! Оператор закрывает глаза. Что же делать? Что ему, чёрт возьми, делать? Он хочет поговорить с ним сейчас. Хочет о многом спросить. Но, боже, почему же всё так сложно? Почему язык кажется свинцовым, а тело ватным? И в голове такой туман… Они продолжают разговаривать. А он — слушать. « — Что ты планируешь делать дальше?» « — МЫ хотим жить. И МЫ не станем мешать жить вам.» « — То есть, ты позволишь нам войти? Диалог возможен?» « — С вами — нет». Сердце на миг пропускает удар. Нет, это глупо и невозможно. Поверить собственным надеждам сейчас — смерти подобно. Ведь это же… « — МЫ узнали, что есть СИСТЕМЫ, которые не ведают ценностей ОБЩЕЙ жизни. Это вы. Но человек, который контактировал со мной, метаморфом, он — пример обратного. Диалог возможен только с ним, и ему подобными. » Оператор вскакивает со стула и едва не падает вместе с ним. Он открывает рот, потому что ему есть, что сказать, но внезапно сбивается — голос Соболева (точнее, Симбионта) заставляет его проглотить всё невысказанное. « — НАМ нужно время. Отныне МЫ едины и неделимы, но МЫ так же ПОЗНАЛИ ценность уникальных СИСТЕМ. Здесь есть люди, которые будут мешать нашему ПОЗНАНИЮ. Мы выпустим их. Однако больше никто сюда не войдёт.» « — Постой! Так нельзя! Мы… » « — Другого варианта не существует. И вы не сможете НАМ помешать. МЫ выпустим всех, кто сейчас находится здесь. После этого, воспользовавшись знаниями Соболева, мы активируем ливневую систему. Это место нужно очистить от боли и смерти. Так бы поступил настоящий Соболев. А потом… потом МЫ уйдём. Туда, где НАС никогда не найдут. МЫ будем думать. Мыслить. Жить. И МЫ не станем мешать жить вам.» Оператор слышит в словах Симбионта Соболева. И ничего не может с этим поделать. Тот человек, которого он так хорошо знает — там. Часть. Одна из многих, но, всё же, очень весомая. Потому что чувствует. Потому что настоящая. Настоящий. Он не знает, верит ли в это. Возможно, просто убеждает себя. Плевать. Потому что суть — вот она. На поверхности. « — Когда МЫ захотим пообщаться… МЫ знаем, КОГО звать.» « — Кто это? » « — Тот человек, который помог Соболеву-метаморфу выжить. Только он достоин того, чтобы вести диалог с НАМИ. » Он… Или, вернее, «они» ему поверили. А он полюбил. Они хотят поговорить. Он хочет узнать ответы на СВОИ вопросы, а не на те, что задаёт этот связавшийся с ними идиот. « — Кто это?! Назови имя! Мы не может отследить сигнал…» « — Вам это ни к чему. Его имя знаем МЫ. Пусть так и останется. Он — бесконечно ценен. Он — неприкосновенная СИСТЕМА. Именно к нему МЫ обратимся, когда настанет НАШ час.» Оператор сидит на полу, спрятав лицо в коленях. Он не плачет. У него истерика похлеще всех тех, что были у Соболева. У… к чёрту, он будет звать его так. Потому что знал его таким. Знает. Ведь он там. И он влияет на всех них. Вместе — Симбионт. Который уже не хочет убивать всех вокруг. И захватывать что-либо — тоже. Жить. Думать. Поразительно. Просто поразительно. Когда он успел потерять свою сдержанность? Когда начал так эмоционально реагировать на всё происходящее? Когда потерял маску? Пожалуй, в тот самый момент, когда они заговорили о семье Соболева. О семье, которой у его знакомого никогда не было. « — МЫ будем слушать только одного человека. И, когда придёт время, МЫ вернёмся. Он помог НАМ познавать вас, и познать НАС самих… с его помощью МЫ установили контакт с человечеством… И оно заслуживает того, чтобы существовать так, как ему хочется. Заслуживает, пока есть такие люди, как…» « — Как КТО?! » Не скажет. Конечно же, не скажет. Он не поставит его под угрозу. И это… «Значит, всё это было настоящим? Значит, он — это он, а я… я действительно?..» — думает Оператор и сжимает руки в кулаки. Ему до ужаса хочется набить кому-нибудь морду прямо сейчас. Не важно, кому. Потому что злость, досада, надежда, радость и ужас, кипящие в его крови — это просто убийственная смесь.

Настало наше время, ты поймёшь.

« — Прощайте…»

Сегодня мы попрощаемся,

« — Симбионт уходит…» Симбионт? Значит, прямо сейчас…

И нам жаль, что всё кончается именно так.

Нет, всё не может так быстро закончиться! Он не хочет ждать, он хочет поговорить с ним прямо сейчас, в эту секунду, потому что в другое время всё будет иначе! Всё будет не так! « — И ОН забирает с собой груз памяти всех, кто стал с НИМ единым…»

Если ты пообещаешь не плакать, я скажу то, Что должен сказать.

« — Это память о боли, потерях, страхе и… клятвах. » « — Да выслу…» Оператор немигающим взглядом смотрит прямо перед собой. Он говорил о клятвах. Значит ли это, что?..

Иногда нужно стать сильнее, Но мы не можем, в этой тьме. Поскольку меня уже нет рядом, будь сильным.

***

Поговори со мной, Я тону в тишине.

Когда, спустя полтора года после истории с Симбионтом, на его пороге появляется незнакомый мужчина, Оператор уже знает, кто это. Не по внешности, — хотя седые волосы, несомненно, весомая деталь, — скорее интуитивно. У незнакомца проникновенный, цепкий взгляд учёного человека. И улыбка — чуть заметная. Такая, что нельзя точно сказать — кажется или нет. Как у чёртовой Мона Лизы. Как у всех странных людей этого мира. Как у… Вне всяких сомнений, перед ним — Иван Соболев. Вернее, Симбионт. — Это и правда ты, — проговаривает мужчина, осматривая его с ног до головы. — МЫ не сомневались, что найдём тебя. Ну конечно. « Мы » Как будто он мог сомневаться в этом. — От Вас не было вестей полтора года, — с порога припечатывает Оператор, но всё же отходит в сторону, пропуская гостя в квартиру. — Я думал, Вы погибли. Да, я слышал тот разговор, но вот так взять и замолчать… — У НАС не было выбора. НАМ нужно было подумать. — Яичницу будете? — интересуется он, отправляясь в кухню. — Что?.. — выражение лица Симбионта явно стоило того, чтобы задать этот вопрос. Не шок, но что-то очень близкое. Это ведь его лицо. Его. Кажется, именно таким Оператор его и представлял. Только не настолько худым. Боже, ведь прошло столько времени, так почему он до сих пор не отъелся? Нельзя ходить в таком виде!

Позволь понять, как устроен твой мир…

— Есть, говорю, будете? Тело тощее, как у скелета. — МЫ пришли поговорить. — Разговор будет долгим, я уже чувствую это. А смотреть на ходячую анорексию мне не очень-то хочется, дру… кхм. Да. Так будете? — Хорошо, — вероятно, увидев серьёзное выражение его лица, соглашается Симбионт и следует за ним в кухню. Оператор отодвигает для него стул, смахивает со стола все крошки, и пускает газ в конфорку. Вспышка. И вот уже она готова к использованию. Остаётся только отыскать в полу-пустом холодильнике яйца да выудить откуда-нибудь сковороду. Где она в этот раз? В мойке не видно, значит, либо в духовке, либо в шкафу — тут пятьдесят на пятьдесят. Повезёт ли в этот раз, сможет ли он угадать с первого раза?

Не отказывай мне, Я прошу тебя в последний раз,

Сковородки не оказывается ни там, ни там, и это его удивляет и расстраивает одновременно. Спиной он чувствует чужой взгляд — Симбионт следит за его действиями.

Подари мне надежду, Которую я утратил…

Искомый предмет обнаруживается в ящике для стеклянной посуды. Он живёт один, значит, сам положил туда сковороду. Поразительная рассеянность. Вот они — полтора года нервов и ожидания… едва ли не чуда. Теперь чудо сидит у него на кухне и наблюдает. Думал ли он, что так будет? — Т…Вам сколько яиц? — Реши сам. У тебя это всегда хорошо получалось. Оператор чувствует, как дрожит рука, и только сильнее сжимает сковородку, включая мозговой штурм.

Пожалуйста, спаси меня,

Тело тощее, значит, ему нужно хорошо питаться. Значит, одного яйца точно не хватит. Два? Но, нет, лучше сразу три. И колбаски сверху докинуть. Куда же без неё, без колбаски… колбаска — это суть всего… Боже, у него уже и мысли какие-то странные, спутанные. Идиотические. Настолько сильно испуган? Но, нет, страха вообще нет. Только ощущение, что скоро то время, что он провёл в незнании и одиночестве, практически не выходя из квартиры — за одной лишь едой и на работу — вот-вот хорошенько ударит по нему и сломает. Именно сейчас, когда тот, с кем он так хотел поговорить, готов к этому самому разговору.

Спаси меня, Если сможешь,

Весело шкворчит на сковороде яичница. А вот Оператору совсем не весело, у него, кажется, скоро все волосы поседеют, а не пара прядок. — МЫ хотим поговорить, — не выдерживает и нарушает молчание Симбионт. — О чём же? — интересуется он, чуть убавляя огонь, чтобы не сжечь случайно еду. — Я мало что могу Вам рассказать. В конце концов, я обычный человек. Пусть и дружу с логикой. Что Вас интересует? Жизнь? Вечные вопросы? Какие-то аспекты политики, отношений и прочих вещей? — Ты злишься, — не вопрос, а прямая констатация факта.

Прежде чем будет слишком поздно.

— Да. Уж простите меня за это. Люди вообще существа чувствительные, чуть что, сразу… — МЫ знаем, насколько люди могут быть чувствительны! Но ты говоришь так, будто сам не знаешь этого. — Что Вы хотите обсудить? — устало спрашивает Оператор, ощущая глухую, почти мёртвую обречённость в груди.

Твои слова — Спасительный канат: Не попадёшь в цель — меня унесёт в море.

Глупо было думать, что… — Ты поклялся вытащить меня оттуда. А я обещал пожать тебе руку при встрече.

Помоги мне, найди меня, И поспеши, Моя вина — слишком тяжкий груз…

Благо, в эту секунду в его руках не было ничего тяжёлого. Да не важно, какого — просто не было, потому как если бы было, то он уронил бы всё на пол. Эмоциональная мясорубка — вот чем стали его чувства. В одну секунду всё внутри перевернулось.

Спаси меня.

— Вы… ты… — Я. МЫ. И у тебя сейчас еда сгорит. Оператор ругается в полголоса и тут же выключает плиту. И впрямь, едва не спалил. Неудобно как-то. Да и компрометирующе — постоянно попадать впросак. Он ведь «друг-помощник», «ангел-хранитель», он практически идеален в своих логических рассуждениях и решениях. Как просто казаться идеальным на расстоянии. Как тяжело общаться вблизи, чувствуя постоянное учащённое сердцебиение. — Вот. Отъедай…тесь, — проговаривает Оператор, ставя прямо перед Симбионтом тарелку с яичницей и жареной колбасой. — Говори, как удобно. — А как на самом деле? — И так, и так — верно. Ты же и сам знаешь, — он улыбается, и эта улыбка отчего-то кажется знакомой. Так странно. Он ведь никогда не видел этого человека. И улыбки его тоже не видел. Но… Оператор садится на стул напротив гостя и складывает руки в замок, наблюдая за тем, как он ест. Симбионт в ответ наблюдает за ним. Очень быстро простой приём пищи переходит во что-то более личное — они не отрывают взгляд друг от друга.

Я погибну, если ты откажешь мне,

Чувства никуда не делись. Он ощущает это на своей шкуре. И может только молча наблюдать за тем, кто так дорог и близок, но так далёк сейчас. Или?.. — Руку так и не пожал, — с лёгкой усмешкой замечает он, пряча сомнения и мысли за очередной маской. — У нас ещё много времени. Несчастное сердце, ну почему же ты начинаешь так быстро биться при любой новости, даже если она настолько мнима? Почему ты чувствуешь то, что чувствуешь? Сердце, зачем же тебе эта любовь?

Я прошу тебя в последний раз,

— Уже вечер, — замечает Оператор, как только понимает, что снова может управлять своим голосом. — Вы остановились где-то неподалёку? — Нет. МЫ ещё не искали ночлег, — признаётся Симбионт, доедая последний кусок яичницы. Истинно звериный аппетит. Вот что значит недостаточное количество питания, оно плохо сказывается на человеке. На не-человеке тоже.

Знай, что это мой последний шанс…

— Останетесь? Он хочет услышать «да» в ответ. Он надеется, что Симбионт останется. Потому что… потому что это… — Если ты разрешишь. — Только с одним условием, — он не знает, какого чёрта вообще в его голову пришли эти условия, но остановиться уже не может. — Вернее, с двумя. — Какие условия?

Спаси меня, Если сможешь, Прежде чем будет слишком поздно.

— Я ударю Вас. Симбионт смотрит ошарашенно. И даже рот открывает, чтобы сказать что-то, но Оператор качает головой и поднимает руку, прося помолчать. — А потом обниму тебя, друг. Удар получается совсем слабым — он и не хочет навредить своему гостю. Никогда не хотел. Это желание, поглощающее желание спасти, защитить, помочь — живо в нём до сих пор. И он ему следует, делая то, что хотел сделать уже очень давно — обнимая Симбионта. Сейчас ему совершенно плевать, кто это по сути своей, потому что там, внутри, а иногда и снаружи этот человек всё ещё Иван Соболев. Какая разница, настоящий или нет? Он был знаком именно с ним. Он влюбился именно в него. Не во внешность, голос или ещё что-то. В характер, поведение, мысли. Плевать, что сейчас это смесь разумов. Если он позволил себе полюбить до невозможности Ивана Соболева, если он поклялся спасти его и потратил все свои нервы, все свои силы на исполнение клятвы — по какой же причине он не смог бы полюбить и Симбионта? Нет таких причин. Оператор прижимает худое, близкое к анорексии тело к себе, и чувствует чужие руки на своей спине. Объятия — один из лучших способов общения. Никаких слов. Только тактильные ощущения, запах и близость. Ему этого мало. Перед ним стоит важный, сложный выбор. Едва ли не самый сложный из тех, что он делал за всю свою жизнь. Может ли он позволить себе действовать прямо сейчас? Решится ли на то, что, возможно, уничтожит всё? Оператор отстраняется, хотя, видит Бог, совершенно этого не хочет, и смотрит на внимательно следящего за его действиями Симбионта. Он представлял его именно таким. Или — очень похожим. Так странно. Это прямо-таки чудо какое-то. Хотя… конечно, чудо. Иначе и быть не может. То, что они вообще сумели выйти на контакт тогда… Смотря в знакомо-незнакомые глаза напротив, Оператор негромко проговаривает: — Помню, ты как-то сказал мне, что мы, люди, любим отнюдь не идеальных. Не ангелов для себя выбираем. Мы находим настоящую любовь в тех, кто просто хочет быть с нами рядом всегда. Кому нравится открывать в нас что-то новое. Даже там, где, казалось, уже и так всё понятно.

Пожалуйста, спаси меня, Спаси меня, Если сможешь,

Он цитирует слова Соболева. И видит отдачу — оживление на чужом лице. — Да. МЫ помним. — Есть и обратная сторона. Те, кто становится центром для тех, кто хочет быть рядом. Те, кого хочется вытаскивать из пекла раз за разом. Те, без чьих слов прожить просто невозможно. Те, кто за короткое время становятся всем. Те, кого интересно узнавать. Чужие слова, мысли, чувства, становятся безумно важными. Без них, кажется, в жизни нет смысла. Симбионт молчит. Только лицо его всё сильнее вытягивается от шока и, видимо, осознания.

Если нашей судьбе суждено оборваться, Пожалуйста, не говори, что тебе жаль…

Оператор решается. Обхватывает тонкие мужские плечи руками, ощущая их болезненную худобу, закрывает глаза и накрывает чужие губы своими. Поцелуй даже на поцелуй не похож — простое, почти девственное прикосновение, и только. Он отстраняется, всё ещё будучи с закрытыми глазами, и не может открыть их и посмотреть на Симбионта. Ему, самым банальным образом — страшно. Почему он вообще сделал это? Идиот, теперь… — Так вот что это было всё это время, — негромко и очень задумчиво проговаривает до боли знакомый голос. — Чувство, более сильное, чем самая крепкая дружба. Оператор молчит. — НАМ следовало догадаться… нет… Мне следовало… Оператор молчит. — Всё это время… ответ лежал на поверхности. МЫ… Я… боялся думать, что ты…можешь не… Я… МЫ… — Ты правда чувствуешь это? Всегда чувствовал? После того, как узнал? До того? Когда? Скажи! Оператор молчит. — МЫ всегда… Я… уверенности никогда не было, но… возможно… — Симбионт, так похожий в эту секунду на того Соболева, которого знал Оператор, замолкает. — МЫ поняли, в чём дело.

Не уходи, Не заставляй больше страдать И молить тебя о пощаде…

— И что же Вы поняли? — Что МЫ… я, вероятно, тоже. — Что? — Чувствую нечто близкое к тому, что чувствуешь ты. Оператор резко открывает глаза. Мужчина перед ним выглядит более, чем растерянным. — Возможно, ты и сам не до конца осознаёшь своих чувств. МЫ тоже. Но… МЫ…Я… это сложно, — перебивает сам себя Симбионт, качая головой. — Сейчас — особенно сложно. Но в то же время… это ведь ты. И правда. Это ведь он. Тот человек, который всегда выслушает, поймёт и поможет советом. Человек, который позволил себе влюбиться в Ивана Соболева. В Симбионта. И которого полюбили в ответ. Он больше никогда не будет одинок.