Солнечные блики

Это было неправильно. Хлоя могла бы назвать тысячу и одну причину, почему, но предпочитала ограничиться ёмким: «Не твоё дело». Но не то чтобы её кто-то спрашивал помимо внутреннего Я. Всё, что оставалось в этой ситуации, по мнению самой Буржуа, так это держаться подальше от своего предмета воздыхания личного нарушителя душевного равновесия. И она вполне успешно с этим справлялась. Выставляла напоказ излишнюю холодность, грубила и отпускала мерзкие шутки в сторону гардероба этой несносной, раздражающей, невыносимо доброй, приторно милой... Девушка поджала губы и отвела взгляд в сторону, сделав вид, что не замечает внимательного взгляда Маринетт, чтоб её, Дюпен-Чен. Не хватало ей ещё жалости в довесок. Хлоя на самом деле не смогла бы точно назвать тот день, когда поняла, что её соулмейтом является не милый и ласковый Адриан, а неуклюжая девчонка из пекарни. Просто, зайдя однажды в класс, осознала – это она. Неожиданно дыхание спёрло, уголки глаз защипало, а внутри пузырилось неизведанное чувство – такое яркое и искристое, что Хлоя растерялась. Она во все глаза смотрела на нелепую девчушку с такими же нелепыми хвостиками и неправильным прикусом, с удивлением для себя подмечая те чувства, что та вызывала. Пока не поняла, что на неё смотрят все. Дочь самого мэра Парижа откровенно пялится на дочку пекарей, застыв в дверях как чучело с бантом и глупым выражением лица. Словно в насмешку, сзади кто-то подтолкнул в спину, и девочка сделала неловкий шаг вперёд, спотыкаясь о собственные ноги. Буржуа тут же выпрямилась, поджала губы и воровато зыркнула по сторонам, натыкаясь на взгляд той самой девочки. Та улыбалась во весь рот, и от чего-то Хлое стало так обидно, что захотелось плакать. Её видели такой, какой она не позволяла себе быть долгое время. Над этим смеялись – и кто? – какая-то наглая оборванка с очаровательными веснушками на носу. (но об этом Хлоя старалась не думать). Никто, в общем-то, не объяснял ей концепцию встречи родственной души как таковой – да и кто бы это мог сделать? Мать, сбежавшая от отца, или сам отец, так и не познавший понятия «соулмейт»? Потому неудивительно, что в тот момент она напрочь забыла о внезапном тепле, прокатившемуся по всему телу, о солнечных бликах в её волосах и твёрдой уверенности, что встретила кого-то особенного. Только липкое чувство стыда и неясного раздражения, которое пошло дальше, накапливалось, подобно снежному кому, пока не переросло в открытую вражду двух сторон за право быть лучшей. Хлоя не хотела думать о том, что в те моменты, когда было больно Маринетт от резко брошенных в её сторону слов, было больно и ей. А потом появилась Ледибаг с этим её ярко-красным в чёрный горошек костюмом и верой в справедливость этого мира. И девушка искренне восхищалась своей спасительницей, даже не пытаясь объяснить себе природу прилива нежности по отношению к героине. Лишь слепая уверенность в том, что та не заставит её страдать. Хлоя делала все эти нелепые вещи вроде переодеваний в костюм, маниакальной закупкой вещей хоть как-то связанных с Ледибаг. Это было своего рода отдушиной, и девушка ничего не могла с этим поделать. Любить героический образ было проще, чем реального человека, который сидит буквально в шаге от тебя. А потом в какой-то момент, когда отец в очередной раз вежливо улыбался и уходил по своим делам, а Сабрина не отвечала на телефонные звонки, Хлоя размазывала тушь по щекам, с горечью осознавая, что никогда не сможет быть достойной ни одной из них. С ресниц срывались крупные капельки слёз, а где-то под рёбрами скручивался узел. Это было больно. – Ты в порядке? - голос показался до боли знакомым, и Хлое оставалось только лениво размышлять над тем, кто же это мог быть. Смаковать предположения на краю сознания, не желая разрушать свои грёзы. – А похоже на то? - горько усмехнулась девушка, даже не пытаясь цеплять на себя маску брезгливости и отчуждения. Сейчас это казалось излишним. – Нет. Совсем нет. Наступившая за этими словами тишина была вполне ожидаема. Буржуа только хмыкнула и отняла голову от коленей. Сегодня она была на балконе, пытаясь раствориться в ночи. Или выглядеть хотя бы капельку романтично на фоне звёздного неба над Парижем, но, сказать прямо, получалось у неё это из рук вон плохо. Хлоя утёрла рукой подсыхающие дорожки слёз и только потом оглянулась. Рядом сидела Ледибаг и как-то особенно сочувственно улыбалась. Словно знала больше, чем глупышка-Буржуа, словно бы ей известны все секреты, словно бы.. словно... Хлоя задыхалась от злости и подступающих к горлу рыданий, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь хоть как-то унять бешено колотящееся сердце. – Да что ты знаешь? - выкрикнула девушка, вскочив со своего места. Героиня не сдвинулась ни на миллиметр и, кажется, совершенно не была удивлена внезапной вспышкой злости. - Прекрати смотреть на меня... так. Прекрати! Я и сама прекрасно справляюсь, не нужна мне ничья жалость. Хлоя зло шипела, размахивала руками в стороны, пытаясь выразить всё своё негодование. И сейчас ей было плевать, что перед ней сидела её героиня, та, которой она восхищалась. Это совсем не имело значения. Впрочем, как и всегда. Хлоя всегда только разрушала. Ледибаг легко поднялась на ноги и, не обращая внимания на злые, хлёсткие слова, опустила руки на плечи девушки. А затем улыбнулась – просто и легко, словно бы не на неё сейчас кричали, пытаясь доказать свою истину. От неожиданности Буржуа затихла, растерянно глядя на своего кумира. – Ты права. Я не знаю. Но чувствует и знает твой соулмейт. И знаешь, ей тоже больно, - тихо и как-то сдавленно прошептала Ледибаг, касаясь щеки Хлои кончиками пальцев. - Поговори с ней. - и исчезла в ночи, оставляя после себя лёгкий васильковый аромат и ощущение чьего-то присутствия. Девушка коснулась того места, куда дотронулась Ледибаг, и почувствовала облегчение. Как будто ей только что дали шанс. А на следующее утро Хлоя неловко переминалась с ноги на ногу, раздражённо заверяя Маринетт в том, что та бестолковая и неуклюжая, но, кажется, она её любит, но только пусть попробует об этом заикнуться хоть раз. Дюпен-Чен лишь хихикнула, прикрыв ладошкой рот, а потом крепко-крепко обняла. И Хлоя была не уверена, но кажется в лёгком шёпоте можно было различить: – Я тоже тебя люблю. Наверное, это и было счастье.