Ирымын Чонгук

Юнги встречает Новый год в Нью-Йорке. Зажатый в руке бенгальский огонь тихо шипит, разбрасывая искры по сторонам, а Икчже, в праздничной шапке с дурацкими косичками, ловит его за капюшон, подтаскивая к себе ближе, и говорит: – Смотри вверх. И Юнги смотрит, но только не в затянутое облаками ночное небо, а на самого Икчже, в очках которого отражаются разноцветные блики фейерверков, и с какой-то странной нежностью думает, что это и к лучшему, что у них ничего не получилось тогда. Они созваниваются раза по три в год, а видятся и того реже, но, когда Икчже пишет в середине декабря и без всяких приветствий и предисловий приглашает его к себе в Америку, Юнги думает только о том, что потратить все накопленные за год деньги на перелет через половину мира – не такая уж и плохая идея. И под тяжелым взглядом Намджуна парой кликов бронирует билет на двадцать девятое. В конце концов, после этой поездки у него хотя бы появится повод копить на что-то еще. – Я рад, что ты приехал, – мягко говорит Икчже, смыкает пальцы на его локте и тянет куда-то через толпу в глубину парка. Юнги послушно тянется за ним и на ходу пытается поджечь еще один бенгальский огонь – это все очень тупо для его почти двадцати шести, но в кармане лежат еще две неоткрытых упаковки. «Я тоже», – думает Юнги в ответ, но почему-то молчит. Икчже выводит его на мост через небольшое озеро посреди парка, останавливается посередине и закуривает, облокотившись о поручень. – Послушай, – говорит он, поправляет свою убогую шапку и принимается рыться в карманах. – Если честно, я понятия не имею, что именно у тебя происходит, но сегодня начался гребаный новый год, и ты можешь сделать с этим что-нибудь, если хочешь. Юнги становится рядом, смотрит на покрытую тонким льдом воду и, хотя и понятия не имеет, что именно Икчже пытается до него донести, все равно находит в его словах смысл. А Икчже протягивает на раскрытой ладони горстку мелочи и кивает на озеро. – Хен, ты же понимаешь, что это не так работает? – Да насрать, – говорит Икчже и смеется. «Насрать», – думает Юнги и скидывает вниз как минимум несколько долларов, пока одна из монеток наконец не пробивает лед. Икчже хлопает его по плечу и протягивает завернутую в бумажный пакет бутылку вина, которую до этого нес в кармане куртки. – Все будет так, как ты хочешь. Юнги хочет, чтобы в его жизни наконец поменялось хоть что-нибудь. Намджун перехватывает его у самого выхода из аэропорта, отбирает дорожную сумку и говорит, что сначала они заезжают к нему, а потом направляются куда-то ещё, говорит тем самым тоном, который не терпит возражений. На Намджуне строгие брюки, а под пальто наверняка рубашка и галстук, и вообще он выглядит так, словно вот-вот из офиса. В среду, третьего января. – Что? У меня, в отличие от тебя, есть официальная работа, – кривится Намджун, забираясь на переднее сиденье, и всю дорогу из Инчхона косится на Юнги в зеркало заднего вида. Юнги же думает, что шла бы к черту такая работа, на которую тебя могут выдернуть посреди праздников, но молчит – они эту тему обсуждали не раз. Машина едет медленно и ровно, и от тепла салона и монотонно бубнящего радио начинает клонить в сон. Он прячет руки в карманы, сползает ниже по сиденью и перебирает мелочь в кармане в попытках не задремать и настроить себя на разговор, который ему предстоит. Который случается каждый гребаный раз. – Не спи, ты нам нужен сегодня, – нарушает тишину Намджун, и Юнги снова ловит его взгляд в маленьком зеркале, мельком осознавая, что выглядит так, будто всю ночь до вылета обратно в Корею пил так, словно пытался умереть. – Растолкай, как приедем. Намджун хмыкает себе под нос, скрещивает руки на груди и начинает советовать водителю какие-то наиболее рациональные объездные пути, напрочь игнорируя наличие в машине навигатора. Юнги включает музыку на телефоне и смотрит на намерзший на поверхность бокового стекла снег, скользящие мимо фонари и нескончаемую полосу дорожного отбойника, тянущуюся вдоль шоссе. Перелет и смена часовых поясов снова даются ему тяжело, но вместе с усталостью приносят и ощущение отстраненности и восхитительной пустоты в голове. Юнги закрывает глаза и думает о нескольких вещах сразу: о постоянной работе, которую неплохо бы наконец найти, об упущенных возможностях и шансах, о несбывшихся надеждах, навязчивом ощущении, что он упускает в своей жизни что-то важное, и о том, что ему со всем этим делать. Трек в наушниках сменяется другим, а затем и третьим, но мысли по-прежнему не вызывают ни беспокойства, ни каких-либо других эмоций. Отчасти Юнги ищет встреч с Икчже именно ради этого чувства. Намджун распахивает дверь и треплет его по плечу, – оказывается, Юнги все-таки умудряется задремать, – расплачивается с водителем и снова забирает сумку, открывает массивную входную дверь, даже не глядя, идет ли Юнги следом. Юнги идет. Послушно плетется за ним до лифта, сам нажимает кнопку нужного этажа, широко зевает и трет глаза. – Если я сварю тебе кофе, ты наконец проснешься? – спрашивает Намджун, как только они заходят в квартиру, заталкивает ботинки под стоящий в прихожей стул и кидает на него пальто. – Или, если хочешь, можешь взять в холодильнике пиво. – Спасибо за заботу, мам, – язвит Юнги в спину скрывающемуся в комнате Намджуну, лениво выбирается из куртки, пристраивая ее поверх пальто, – все крючки для одежды не живут в этом доме дольше двух недель, – и идет на кухню. Когда Намджун возвращается, переодевшись в мешковатую толстовку и джинсы, Юнги успевает почти допить свое пиво, сжевать засохший бутерброд с арахисовым маслом, забытый на столе, и выкурить в форточку половину сигареты. Намджун толкает его боком, заставляя подвинуться, открывает окно шире и садится на подоконник, прикуривая. Юнги одновременно чувствует и неладное, и упирающуюся в бок чужую коленку, торчащую из потасканных драных джинсов. – Ты в порядке? – Намджун хоть и сверлит тяжелым взглядом, не ходит вокруг да около. Юнги отхлебывает из бутылки, качает ее из стороны в сторону и наконец ставит на пол. – Чувак, каждый раз, когда ты возвращаешься из своей Америки, ты сам не свой. – Она не моя. – Действительно. – Намджун кривится – в очередной раз. – Послушай. Ты думаешь, что это все еще меня как-то задевает? – Может быть. – Не глупи, Намджун. Семь лет почти прошло, – Юнги затягивается, тушит сигарету о стоящее рядом чайное блюдце и в который раз говорит правду, но зрительного контакта избегает все равно. Намджун снова не верит. – Я просто переживаю за тебя, окей? – он почти злится, но вовремя берет себя в руки и хлопает Юнги по плечу. – Поехали, нас заждались уже. Хосок будет рад тебя видеть, да и остальные тоже. После выхода из метро Намджун сворачивает с главной улицы и ведет их дворами. Для Юнги этот район не знаком совершенно. – Ты сейчас заведешь меня в темный переулок и отберешь мобильник, да? – Ну разумеется, – Намджун тихо смеется, оборачивается было и тут же сдавленно матерится, спотыкаясь обо что-то. – Уже почти пришли. – Куда? – спрашивает Юнги, но вместо ответа получает легкий толчок в плечо и кивок на лестницу, ведущую куда-то на цокольный этаж. – Добро пожаловать в место, где зависают избранные! Юнги хмыкает, но спускается, упрямо не думая о том, связан ли факт, что он здесь впервые, с тем, что микрофон в его руках последний раз лежал года полтора назад. Юнги не знает, хорошая ли это идея, но помнит все свои – их – тексты так, как будто слушает записанные когда-то треки каждую ночь перед сном. И нет, Юнги не слушает (если только совсем иногда). Юнги не успевает в полной мере осознать себя героем фильма про подростковую рок-группу, – кругом провода, аппаратура и какие-то ящики, а одна из стен помещения обита картонными ячейками из-под яиц, – как Хосок практически сбивает его с ног, берет в захват и ерошит волосы на макушке. – Эй, тебе что, пятнадцать? – вяло отбивается Юнги, смеясь ему куда-то в живот. – Он думал, что ты не придешь, – рядом возникает Донхёк, салютует бутылкой пива и, закинув на Намджуна руку, хлопает того по плечу. – С миссией справился, молодец. Намджун смешно фыркает, Юнги закатывает глаза, жмет руки и обнимается с каждым желающим его поприветствовать и позволяет усадить себя на один из потрепанных диванов, куда он забирается с ногами. Намджун, ведомый Донхеком, куда-то ускользает, зато рядом плюхается Хёсан, который сначала с неподдельным интересом интересуется, как там дела у Икчже, и только уже потом спрашивает, почему Юнги ушел в подполье на такое долгое время. – Без тебя, конечно, клёво, – Хёсан забирает пиво у проходящего мимо Хончоля и вручает его Юнги. – Но все равно немного не то. – Спасибо уж. Юнги соврет, если скажет, что ему не стало от этого легче. Хёсан показывает в ответ средний палец, широко улыбаясь, и начинает рассказывать что-то про то, как Вонхёну удалось найти это место. Юнги отхлебывает из бутылки, слушая того вполуха, и наблюдает за тем, как смутно знакомый парень – кажется, Джонхён – втаскивает на крохотную сцену в углу зала колонки и возится с проводами. – Сладенький, ты живой там? – окликает его Хёсан и даже водит перед лицом раскрытой ладонью, и Юнги салютует ему бутылкой – мол, вас ещё переживу. Микрофон тем временем издает тот непередаваемый звук, от которого обычно хочется проколоть себе барабанные перепонки, и звуковик ржет в ответ на общую ругань. – Эй, братишка, – зовет он громко, – сделай доброе дело! – Давай, используй меня, – беззлобно ворчит в микрофон уже кто-то другой, кашляет сдавленно, а потом гаркает: – Меня зовут Чонгук! Снова фонит, и после паузы пацан – по голосу больше шестнадцати Юнги ему бы не дал – бодро фристайлит в микрофон что-то вроде рэпа. Юнги цепляет краем уха строчку «Вы отрывались на вечеринках, пока я забивал на сон, стремясь к своей мечте», хмыкает насмешливо и одновременно пренебрежительно и делает большой глоток пива. У пацана дыхание срывается, и строчки в конце звучат не так уж и разборчиво, но кто в шестнадцать не был мечтателем? Даже Юнги вот был, только где сейчас его мечты? Вон, валяются среди мусора скомканными и исчерканными листками бумаги. Пацан на сцене, тем временем, прекращает рэповать, смеется в ответ на чью-то шутку, и начинает после шумного вдоха: – Я помню, какие чувства ты вызывала во мне… Поет он гораздо лучше, чем читает рэп, и Юнги даже приоткрывает глаза. Парнишка оказывается очень похож на звуковика, – наверное, действительно, брат, – у него взъерошенные волосы, сережка в ухе, блестящие в приглушенном свете глаза и огромная толстовка, висящая на нем мешком. – Я ненавижу эти обрывки бумажных сердец, – искренне выдыхает он в микрофон, и его проникновенному голосу очень хочется поверить. Юнги пристраивает бутылку на валяющийся рядом с диваном перевернутый ящик, поднимается и уже на ходу ищет в кармане сигареты. Нет, против пения он не имеет ничего. Ему просто нужно покурить. Сигарета успевает истлеть до половины, когда за спиной раздается: – Мне сказали отдать это тебе. Юнги отрывается от вдумчивого гипнотизирования кирпичной кладки стоящего по соседству дома и оборачивается. «Меня зовут Чонгук» протягивает ему оставленную бутылку и внезапно оказывается выше его на добрых полголовы. – Типа, вдруг выдохнется. Юнги ничего не говорит, но бутылку забирает. А Чонгук мнется, но не уходит. – Эй, – начинает он, независимо шмыгнув носом, – а дай закурить. Пожалуйста. – Сначала школу закончи, – скучающе поясняет Юнги своим лучшим «дедулиным» тоном, – а потом уже сигареты у хёнов стреляй. – А если я скажу, что уже закончил? Юнги громко хмыкает. – Ну, попытаться стоило, – еще более независимо пожав плечами, заключает Чонгук. И не уходит снова. После пары минут молчания Юнги, поддавшись любопытству, спрашивает: – Так ты рэп читаешь или поешь? – Я, – Чонгук улыбается, – универсальный. Юнги выразительно поднимает бровь, растирает подошвой кроссовка окурок и длинным глотком опустошает бутылку. – Универсальный, значит, – тянет он задумчиво, облизывая губы, а потом со звоном швыряет бутылку в контейнер. Зажигалка отправляется в карман, Юнги натягивает рукава на внезапно замерзшие вдруг ладони и тянет на себя тяжелую дверь. Только вернувшись обратно в помещение, Юнги в полной мере осознает, насколько здесь жарко. Донхёк зачитывает со сцены про то, что он горяч, как порнушка, а партию Икчже забирает себе Хёсан – получается непривычно, но классно. Неподалеку с характерным хлопком разлетается о пол пивная бутылка, и Хончоль принимается материться настолько громко, что Юнги улавливает почти весь поток ругательств. Кто-то свистит, Намджун жестами объясняет что-то стоящему за пультом Джонхёну, и даже Сокджин, не имеющий никакого отношения к хип-хопу (если не считать Хёсана), покачивает головой, поймав бит. Хосок хватает его за руку и тянет ближе к сцене, а затем улыбается так весело, что Юнги на момент забывается и чувствует себя так, будто ему семнадцать, и все это – только начало. – Давай зажжем, детка. Юнги сжимает микрофон в ладони, когда слышит первые ноты одного из сайферов, и понимает, что больше не может этому противиться. Они прогоняют три трека подряд, и Юнги, признаться, от этого немного отвык, но чувствует себя просто волшебно. Он носится по крошечной сцене туда-сюда, один раз выдирает из микрофона провод, а под конец второго трека Донхёк запрыгивает на спину Намджуну и роняет его на пол. Хосок очень неприлично ржет в середине своей партии, но пропущенные слова мало кого волнуют – здесь все свои. Юнги смотрит в зал, зачитывая свой куплет, улыбается всем подряд и впервые за последнее время ощущает себя по-настоящему в себе уверенным. А потом он замечает Чонгука, который пробирается вплотную к сцене, подпрыгивает на месте, что-то орет, а потом выставляет руку вперед. Юнги цепляется взглядом за его протянутую ладонь и, проходя мимо, отбивает ее своей. Чонгук ему улыбается. Немногим позже, уже сидя на промятом диване в компании Донхека и Намджуна, Юнги осознает, что этого ему мало. Что он бы с радостью повторил, записал трек и, возможно, выпустил микстейп. Понимает, но делиться своими мыслями с остальными не спешит. Юнги прокручивает это в голове снова и снова, но случайно отвлекается на мысли о Чонгуке и чувствует некоторое облегчение, не обнаружив его поблизости, потому что для случайного знакомого в поле зрения Юнги его сегодня слишком много. – Я хочу с вами зависнуть, – Чонгук, держащий в руках четыре бутылки, возникает так неожиданно, что Юнги дергается. – Потому что вы клевые. Намджун благосклонно улыбается и придвигает к дивану ящик, на котором Чонгук тут же устраивается, поджав под себя одну ногу. – А ты домашнее задание на завтра сделал? – Юнги усмехается, но предложенное пиво все-таки берет. Намджун толкает его в плечо. – Да брось ты, Чонгук славный. – Спасибо, Намджуни-хён. Кстати, не подскажешь, как зовут вашего друга, который крутой, но вредный до жопы? Потому что «Сладенький» – вряд ли его настоящее имя. Чонгук жадно прикладывается к горлышку, вытирает пот со лба тыльной стороной ладони и стягивает с себя толстовку, повязывая ее на поясе. – Это из-за вас тут так жарко. Донхек присвистывает и салютует Чонгуку пивом, и тот, нисколько не смущаясь, улыбается ему в ответ. Юнги думает о том, что не привык делить свою компанию с кем-то незнакомым, что малолетки пошли уж слишком самоуверенные, и о том, что этот «меня зовут Чонгук», может быть, и ему однажды начнет казаться славным. Симпатичным вот уже кажется. – Мин Юнги, – наконец отвечает он на вопрос и протягивает ладонь, которую Чонгук хватает обеими руками и активно трясет. – Эй, эй, сбавь энтузиазм. – Он помогает мне по жизни, – улыбается Чонгук, пожимая плечами. – Смотри, я захотел угостить тебя пивом – и угостил. И имя твое узнал. После четвертой бутылки Юнги понимает, что, возможно, Намджун насчет Чонгука не ошибается: тот оказывается забавным. Любит музыку и танцы, увлекается фотографией и интересуется вещами, которые нравятся всем в подростковом возрасте: комиксами, играми и – Господи, серьезно – Железным Человеком. Чонгук остается с ним даже тогда, когда Донхек забирает Намджуна зачитать что-то из старого. Чонгук говорит, что его музыка классная. Чонгук хочет, чтобы Юнги занимался любимым делом. Чонгук пересаживается к нему на диван, закинув руку на спинку, и доверительным шепотом сообщает, что во время исполнения сайфера он смотрел только на него. А потом по его губам Юнги читает что-то, напоминающее «я бы хотел быть тобой», и думает, не пропустил ли он в этой фразе предлог. Когда Юнги забирается в подъехавшее такси и с трудом называет свой адрес, Чонгук буквально подлетает к машине и быстро хлопает ладонями по стеклу, призывая открыть окно. – Ты свой телефон забыл, хён! Чонгук часто дышит и улыбается широко-широко, глядя, как Юнги недоуменно запускает руки в карманы куртки, и только потом добавляет: – Оставить мне. Юнги мысленно прикладывает ладонь к лицу и изо всех сил давит на кнопку стеклоподъемника, стараясь игнорировать Чонгука. Такси сворачивает с обочины, и Юнги давит в себе глупое желание обернуться. Чонгук интересуется вещами, которые нравятся всем в подростковом возрасте: комиксами, играми и – Господи, серьезно – Железным Человеком. И ещё, кажется, Чонгук интересуется Юнги. Юнги очень надеется на то, что Чонгук в его жизни – разовая акция, но надежды обманывают его так же уверенно, как он врет сам себе. Чонгук не присутствует рядом лично, но проскальзывает упоминаниями в разговорах с Хосоком, появляется на фотографиях в соцсетях Сокджина, а потом Намджун случайно вместе со своими наработками скидывает безымянный файл, который оказывается кавером Чонгука на «We don't talk anymore». Намджун так и говорит тогда по телефону – «Упс?», а потом что-то про то, что когда-то обещал сделать пацану собственный трек. Юнги ни капли ему не верит, однако про песню задумывается. За месяц с небольшим Юнги успевает понять, что все то время, которое он проводил в поисках себя (Донхек ласково называл это кризисом среднего возраста, Намджун же – долбоебизмом) и очередной подработки, вселяющей призрачную надежду на финансовое благополучие, Чонгука знали все. Для Юнги это открытие оказывается настолько сомнительным, что он даже спрашивает у Намджуна на манер кривой шутки, не пытаются ли они найти кого-то нового, потому что с ним больше не интересно, а Чонгук очень классный. За это он получает увесистый подзатыльник и намек на то, что единственный, кто так сильно интересуется Чонгуком – он сам. Спускаясь по лестнице в знакомый уже подвал, Юнги думает, что это очень тупо – сбор в шесть вечера и торт со свечами, но Хосок настаивает на том, что в этот раз свой день рождения хочет отметить культурно. У Юнги в кармане флешка с демо-версией четвертого сайфера, который они с Намджуном приготовили в качестве подарка, бутылка шампанского в руках, и это все тоже как-то не очень, если честно. И, открывая дверь, Юнги понимает, что все еще хуже, потому что перед ним стоит Чонгук. – О, привет, хён. На нем кожаные штаны, широкая белая футболка и праздничный розовый колпак с блестящим помпоном на верхушке. А еще он улыбается так, будто только Юнги и ждал. – Привет, «меня зовут Чонгук». – Очень смешно, – цокает тот языком, но раздраженным не выглядит, когда пропускает Юнги внутрь. – Намджун-хён уже полчаса как здесь, так что спасай ситуацию, пока Хосок-хён не умер от любопытства в попытках угадать, что вы ему приготовили. Юнги успевает только снять куртку и скинуть ее в кучу к остальным, как его сгребают в массовые объятия и почти на руках проносят через весь зал, а подсуетившийся Чонгук нацепляет на него такой же дурацкий колпак. Признаться, он вообще не хотел приходить и всячески пытался отмазаться, но Хосок иногда бывает настойчивым. День рождения мало чем отличается от обычной тусовки, разве что сегодня алкоголь они пьют подороже и заедают его тортом, в который именинника макнули лицом, стоило ему только задуть и вытащить все свечи. На сцене Хосок фристайлит про друзей-придурков и кондитерские изделия, привыкая и подстраиваясь под бит нового сайфера, Хончоль забирает второй микрофон и в промежутках между предложениями совершенно не к месту вставляет какие-то одному ему понятные шутки про разведение кур. Хёсан орет, что они все дебилы, Намджун светится счастьем и отмахивается от Донхека, пытающегося вымазать его в креме от торта. Сокджин разговаривает о чем-то с Чонгуком, который пьет вино прямо из бутылки, а потом машет рукой в сторону сцены. Юнги думает, что выпить – определенно хорошая мысль. Он устраивается на ящике в самом дальнем углу, держа в руке пугающих объемов пластиковый стаканчик, до краев заполненный чем-то, что любезно намешал ему Хёсан, прислоняется спиной к стене и наблюдает за всем со стороны. Людей сегодня гораздо меньше, чем обычно, но это не мешает Юнги весьма успешно сливаться со стеной. Пару раз Хосок спрашивает у него, все ли в порядке, но Юнги только отмахивается от вопросов, как и от предложений Намджуна что-нибудь зачитать всем вместе. Хёсан подходит, чтобы налить еще и сообщить, что сейчас будет круто, а потом ловит Сокджина за руку и увлекает его на сцену. Сокджин самую капельку пьян и будет петь. Юнги передергивает плечами, чувствуя на себе чей-то взгляд, а потом замечает усевшегося на усилитель Чонгука, который тоже берется за микрофон. Чонгук сжимает его обеими ладонями и смотрит на Юнги в упор даже тогда, когда начинается его партия. Юнги залпом осушает добрую половину стакана и чувствует себя так, словно Чонгук поет для него. Помотав головой в разные стороны, он поднимается и выскакивает на улицу прямо в одной толстовке, абсолютно уверенный в том, что Чонгук смотрит ему в спину. Зажигалка не слушается, и прикурить удается только раза с десятого, но Юнги, в общем-то, наплевать. У него горят щеки и немного шумит в ушах от музыки и выпитого, но пальцы почему-то замерзают сразу. Юнги облокачивается о перила, смотрит на дверь, стряхивая пепел прямо на лестницу, и постепенно осознает, что его друзья, сами того не подозревая, будят в нем все те же полузабытые желания заняться тем, что выходит у него по-настоящему хорошо, и он не совсем понимает, что с этим открытием теперь делать. Плавная музыка в подвале сменяется ором и незнакомым битом, и Юнги кажется, что сейчас из-за двери покажется Чонгук в этом ужасном колпаке, зябко поежится и что-нибудь спросит. Или, может быть, опять начнет говорить про то, что «я бы хотел быть тобой», в котором пьяному Юнги пусть немного, но хочется видеть предлог. Пьяный Юнги хочет быть Чонгуком: уверенным, немного наглым подростком, который наверняка не боится пробовать что-то новое или возвращаться к старым мечтам. Юнги затягивается в последний раз, тушит сигарету о стену и выбрасывает окурок в урну. Ничего так и не происходит. Юнги не осознает, сколько времени у него уходит на то, чтобы так опьянеть, но момент, когда ему необходимо хотя бы умыться, улавливает отлично, потому что Чонгук, кидающий на него взгляды весь вечер, улыбается ему и подмигивает. И смотрит вслед до тех пор, пока он не скрывается в узком коридоре, ведущему к уборной. Там Юнги проводит добрых пять минут по совершенно смешной причине: ему кажется, что сейчас зайдет Чонгук и скажет наконец, что ему от него нужно. Рядом раздаются шаги, и Юнги выключает воду и прислушивается. И снова – ничего. Юнги трет виски пальцами, потому что это уже начинает походить на пьяный бред, выключает свет и не успевает сделать и шага в полутьму коридора, как Чонгук кладет руки ему на плечи и аккуратно прижимает его к стене. – Хён. – Ты мешаешь мне пройти, малой, – Юнги упирается ладонями ему в грудь, но не отталкивает. Чонгук смотрит на него с интересом, улыбается нагло и немного пьяно и наклоняется ближе. Юнги чувствует чужое дыхание на своих губах и понимает, что тупо – это не вечеринки с праздничным тортом и даже не эти дешевые колпаки, снимать которые Хосок категорически запретил. Тупо – это Чонгук, который прижимает его к стене возле туалета и, если и собирается поцеловать, думает слишком долго. Юнги вот соображает быстрее. Чонгук подается к нему охотно, прикрывает глаза и размыкает губы, когда Юнги скользит языком по нижней. Поцелуй выходит тягучим, долгим и совершенно неуместным, но это осознание приходит к Юнги только в тот момент, когда Чонгук перемещает одну ладонь с плеча на его бедро, улыбается в поцелуй и перехватывает инициативу. – Так, стоп, – севшим голосом говорит Юнги, отодвигая от себя Чонгука, который непонимающе хмурится. – Ты стоишь здесь, ясно? – А ты? Юнги выскакивает из коридора, едва не влетев в проходящего мимо Хончоля, забирает куртку, очень надеясь, что хватает нужную, и буквально выбегает на улицу, на ходу вызывая такси. – Зашибись ты молодец, – сам себе говорит он, шаря по карманам в поисках зажигалки, а потом закрывает глаза и прижимает к губам тыльную сторону ладони. Мало у него было проблем, так теперь еще и это. Чонгук за ним не идет. Первое, что видит Юнги, когда просыпается ближе к вечеру и тянется за телефоном – «Ты не занят сейчас?» с незнакомого номера. Сообщение пришло минут двадцать назад и требует ответа, который Юнги не хочет давать, абсолютно уверенный в том, что этот номер – Чонгука. «Эй», – вибрирует телефон в его руках. «Хён», – высвечивается, когда Юнги заливает кипятком растворимый кофе. «Нужно поговорить». «Если встретишь меня через час, я угощу тебя кофе», – настойчиво продолжает Чонгук и следующим сообщением отправляет адрес. Юнги хмыкает, пряча телефон в карман домашних штанов, и ни встречать его, ни разговаривать не собирается. И оказывается в обозначенном месте на десять минут раньше. Чонгук выпрыгивает из автобуса, оглядывается по сторонам и сдержанно улыбается Юнги, когда подходит ближе. – Ты пришел. – Нет, я вышел в магазин за продуктами, а здесь оказался случайно, – Юнги хмурится и сильнее кутается в шарф. Чонгук переминается с ноги на ногу, будто сильно замерз, а потом неловким движением тянет к нему руку и скользит ладонью по куртке на его плече. – Пойдем? Я же обещал кофе. Чонгук приводит его в KFC, что ниже по улице, усаживает за свободный столик возле окна, скидывает на стул куртку и уходит делать заказ, вызывая у Юнги странное чувство, будто его оставляют наедине с возможностью сбежать и никогда не возвращаться к так и не начатому разговору. Юнги же трет друг о друга озябшие пальцы и смотрит в окно до тех пор, пока перед ним не опускается поднос с двумя стаканчиками кофе, огромной порцией картофеля фри и кучей соусов. – Я не знал, какой ты любишь, поэтому взял почти все, – Чонгук пожимает плечами и садится напротив. – И капучино без добавок, но, если надо, сахар есть. – Спасибо. Юнги думает, что вряд ли беседа затянется надолго, но все равно отключает на телефоне звук, прячет мобильный обратно в карман и принимается рассматривать маленькие контейнеры с соусами, чтобы потянуть время. Чонгук обнимает ладонями картонный стакан и смотрит на него точно так же, как смотрел вчера, только сейчас от этого взгляда Юнги неуютно не становится. – Хотел поговорить? – спрашивает Юнги, когда молчание совсем затягивается, и сдирает крышку с сырного соуса. – Ты же из-за меня вчера сбежал, да? – спрашивает Чонгук так спокойно, будто интересуется прогнозом погоды на завтра. – У меня появились дела. – Хён. – Ладно, допустим. И что дальше? Чонгук прячет легкую улыбку за стаканчиком кофе, отправляет в рот пару палочек картошки и придвигает поднос ближе к Юнги. – У тебя проблемы с тем, что ты поцеловал меня? – Я был в безвыходном положении. – И все же ты поцеловал. Или проблема в том, что ты серьезно думаешь, будто я школьник? Юнги делает слишком большой глоток, обжигается кофе и мысленно материт себя последними словами, потому что нервничать из-за подобных вопросов он вовсе не собирался. Чонгук дает ему достаточно времени на ответ, прежде чем притянуть к себе свой рюкзак и начать в нем что-то искать. – Смотри, мой студенческий. Если это неубедительно, могу показать удостоверение, хочешь? Юнги смотрит на протянутую ему карточку с эмблемой университета, на фотографию, которая слишком хороша, чтобы находиться на официальном документе, а потом на самого Чонгука, который улыбается одними уголками губ и выглядит так, будто своими объяснениями действительно планирует сделать жизнь Юнги проще. Хотя то, что Чонгук все же не школьник – определенно плюс, потому что когда Юнги в новогоднюю ночь думал о переменах в своей жизни, на смазанные поцелуи со старшеклассником в темном коридоре он никак не рассчитывал. – Я легальный, хён. – Ты – обнаглевшая малолетка. – Юнги кидает в него палочку картошки, и Чонгук смешно фыркает. – Я же говорил, что это иногда очень помогает по жизни. Но вообще, я не об этом с тобой хотел поговорить. – М? – Хён, – начинает Чонгук серьезно, но тут же замолкает, пытаясь подобрать слова. – Мы знакомы всего ничего, и я не могу быть в курсе всего, но ты выглядишь так, будто тебя что-то заебывает. Я следил за тобой, я знаю, – поясняет он в ответ на вопросительный взгляд. Юнги отпивает кофе, отодвигает стакан подальше от края и прячет под столом руки, раз за разом прокручивая кольцо на пальце. Чонгук больше не говорит ничего и ответа, кажется, не ждет тоже, но неожиданно даже для себя Юнги не уходит от темы. – Что-то много ты знаешь, да? А потом рассказывает все. Про время, когда он был подростком, крошечную студию в Дэгу и родителей, которые всегда были решительно против. Про первые записи и тексты, на которые сейчас стыдно смотреть, выступления на фестивалях, Сеул и знакомство с Намджуном и Икчже. Про мечты о музыке и сцене, про желание достичь высот, сделать что-нибудь по-настоящему стоящее, и про то, как у него с этим немного не вышло. Чонгук слушает молча, не перебивает и даже не поддакивает во время пауз, хотя по нему видно, что ему есть, что на все это сказать. – Примерно по этой причине я не особо часто зависаю с ребятами, – подводит итог Юнги, пожимает плечами и перестает наконец царапать ногтем край подноса. – Зато когда ты с ними, у тебя глаза светятся, ты знал? Почему ты никак не можешь решиться, хён? Если ты просто попробуешь, хуже не будет, ведь так? Тебе есть, что выдвинуть миру, а с записью проблем не будет. Последнее, что сейчас Юнги нужно – это сочувствие и жалость, но он все равно видит, как Чонгук тянет ладонь в его сторону, и если он сейчас возьмет его за руку, Юнги клянется себе, что кинет в него подносом. Но Чонгук просто крадет его сырный соус. – Ну и еще – на сцене ты выглядишь очень круто. Чонгук улыбается, нагло ему подмигивает и отправляет кусочек картофеля в рот. Юнги провожает Чонгука до метро, машет ему на прощание рукой и запрыгивает в первый подъехавший автобус, не сильно беспокоясь о том, как потом добираться домой. Он успевает проехать маршрут в обе стороны перед тем, как водитель легко дотрагивается до его плеча и говорит, что этот рейс был последним и дальше автобус идет в гараж. Юнги спешно извиняется и чувствует неловкую благодарность за то, что водитель предлагает подбросить его в нужный район, если это окажется по пути, но пустой салон с выключенным светом помогает привести мысли в порядок. Домой Юнги возвращается далеко за полночь, а потом долго сидит на кухне, гоняя в плеере заготовку четвертого сайфера, в котором изначально он не планировал принимать участие. Может быть, Чонгук прав. Может быть, попытаться и правда стоит. Может быть, Намджун не будет против, если он попросит себе одну партию. Намджун называет его придурком и говорит, что без Юнги не представляет ни один сайфер, а потом советует начинать писать текст, и это можно считать за согласие. Город за окном начинает просыпаться, и Юнги, допив свой кофе, отчего-то пишет Чонгуку, что у него снова может не получиться. Тот отвечает так быстро, что Юнги не успевает выпустить из рук мобильник, и говорит, что он не узнает, если не попробует. А если не получится, то он разговаривает явно не с Мин Шугой. Они завершают работу над треком в середине апреля, и Юнги, поддавшись странному желанию, записывает его на CD. «Ты как старомодный дед», – ворчит на него Намджун и смеется, получив в ответ инструкцию, как и куда ему пойти. Все привычно, правильно, как раньше. Юнги чувствует облегчение. Чувствует, что может дышать полной грудью. – Знаешь, – говорит Чонгук парой дней позже, когда они сидят все в том же KFC. – Я уже совсем заслушал ваш новый трек и теперь хочу еще. – Многовато хочешь, мальчик. – А ещё, – Чонгук улыбается. – Я хочу с тобой в кино. – Один мой знакомый назвал бы тебя байсекшуалом. – Тут дело в другом! Все в порядке, если это ты, – Чонгук драматично цепляется за руку Юнги, перегибается через стол, и один из наушников, болтающихся на его шее, раскачивается в опасной близости от открытого стаканчика с кофе. – Господи, – Юнги закатывает глаза и резким движением вырывает ладонь из хватки. – Ты ужасен. – Брось, тебе со мной нравится. – Ты говоришь словами из дешевой манги для девочек. – Именно! И я даже не спрашиваю, откуда ты знаешь, что это из манги. – Я не знаю ни мангу, ни тебя, так что отсядь от меня, пожалуйста. Вон, на другом конце зала есть свободный столик. Чонгук смеется в кулак и прикусывает трубочку от коктейля. – Так что там насчет кино, хен?.. – Только если фильм выбираю я.