Два выстрела на мосту

Две прелестные визитные карточки лежали на маленьком подносе для корреспонденции; взяв их, Анна Викторовна приподняла изящные бровки и растерянно спросила горничную: - Эти дамы точно ... ко мне? - Точно так-с, - горничная почтительно склонила голову. Имя хозяйки первой карточки – Орехова Аделаида Юрьевна- точно ничего не говорило Анне; второе же – Роснева Милица Ильинична - было знакомо: Анна встречала эту даму на званых вечерах. - Проси, - Анна, сделав смешливую гримаску, пожала плечами, - и распорядись насчет кофе... Дамы вплыли в комнату, шурша шелками модных платьев. После церемонии взаимного приветствия, Роснева заговорила слегка смущенно: - Вероятно, вы в некотором недоумении по поводу причин нашего визита, дорогая Анна Викторовна, но... Она замолчала. Анна сделала рукой одобряющий жест, как бы призывая продолжать. - Так вот – у меня есть троюродная сестра, у которой, в свою очередь, есть золовка – а муж ее родом из городка под названием Затонск, он кузен редактора местной газеты... - Господина Рябушинского? – невольно вырвалось у Анны. - Так вы его знаете? – на лице Росневой отразилось видимое облегчение, - я боялась, что может быть недоразумение, но слава Богу... То есть вы тоже из Затонска? - Да. - Тогда скажите мне, ради Бога, правда ли... Дело в том, что от Рябушинского моя золовка слышала о девушке по имени Анна Миронова, которая, - дама понизила голос, – обладала поистине феноменальными способностями... Она взглянула на Анну – как бы спрашивая взглядом, продолжать ей или нет. Анна вежливо кивнула. - По его словам – эта девушка умела – вообразите себе! – разговаривать с мертвыми про обстоятельства их смерти... А потом она вышла замуж за г-на по фамилии Штольман и уехала с ним в Петербург. Я не придала значения этим разговорам, и, когда я познакомилась с вами и вашим супругом – решила, что это просто совпадение имен. Последовала пауза. Анна молчала, ожидая продолжения... - Я вижу, вы не удивлены? – осведомилась ее собеседница. – Тогда скажите, прошу вас – насколько верны эти разговоры? И точно ли вы наделены таким даром, как говорят? - Я не знаю – дар это или проклятие, но кое-что могу, - спокойно признала Анна, - как я понимаю, у вас ко мне какая-то просьба? Роснева оглянулась на другую даму и кивнула. - Просьба, надо сказать, весьма деликатного свойства... Аделаида, дорогая, расскажите, как было... *** - Так я вас слушаю, Аделаида Юрьевна, - промолвила Анна, разглядывая украдкой вторую даму: не очень молода, но хорошенькая, по-детски кроткое выражение глаз, да и сама немного похожа на девочку . - Мне так неловко, - пролепетала Аделаида Юрьевна, - что я беспокою вас... если надобны деньги, скажите - какую сумму вы берете за услуги? - Я не беру денег. Так что же у вас случилось? Дама оглянулась на подругу, как бы прося поддержки. Наконец, вздохнув, начала: - Дело в том, что мой первый муж... покончил жизнь самоубийством. - Примите мои соболезнования... - Это было четыре года назад. Меня все так осуждали, - Она сокрушенно покачала головой. - Все считали меня, именно меня виновницей его... его ухода из жизни... - Отчего же? Дама закрыла лицо руками. Затем, отняв ладони от лица, сказала почти спокойно... --- Извините меня. Я не хочу обременять вас подробностями, которые к делу отношения не имеют... Это случилось четыре года назад. Он застрелился на мосту... - На мосту? Как странно... - Мне это тоже показалось странным. Он оставил на широких перилах моста записку, перчатки и шляпу, все это придавил большим камнем, затем встал не перила моста и выстрелил в себя... выстрел ночью слышали с берега, так же, как и звук падения тела в воду. Было решено, что он сделал это, чтобы убить себя наверняка – если выйдет промах... знаете, так бывает: иные, выстрелив в висок, остаются навеки ослепшими или потерявшими рассудок, но выживают. Так чтобы уж не мучиться – раненый или убитый, но он падает в реку и тонет... - Какой ужас, – прошептала Роснева, поднося к губам платочек. - Тела его не нашли, но заключение о смерти, несмотря на это, было сделано: почерк записки был его собственный, вещи также его – их опознали и я, и прислуга... - Но каковы же мотивы его поступка? - Вот в этом-то все и дело, - Орехова виновато потупилась и покраснела, - Прислуга показала, что мы с мужем все предыдущие дни очень сильно ссорились... - Но это и вправду было? Или как? Орехова прикрыла глаза, затем посмотрела на Анну и вымолвила: - Позвольте мне не касаться это темы. Дело не в этом – а в том, что неделю назад я видела своего мужа в городе... совершенно как живого... - Живого? – удивилась Анна. - По крайней мере привидения меня до сих пор не посещали, - дама растерянно пожала плечами. – Правда, дело было в сумерках, и я могла, конечно, обознаться... Тем более, у него были усы, которых он тогда... то есть четыре года назад - не носил... Я не знаю, что и думать. - Может, и вправду вам показалось? Двойник, случайное сходство... - Может... Только - если это был не он, то зачем же ему было резко разворачиваться, едва меня увидев, и уходить прочь? И еще... у него была такая походка... он наступал носками внутрь. Так мало кто ходит. И этот человек, который двойник... он тоже, когда уходил, шел точно такой же походкой. Я окликнула его, но он не обернулся... - Так чем же я могу вам помочь? - Если вы умеете говорить с мертвыми – вы могли бы узнать, жив мой муж или нет? Только это, ничего больше... - Конечно, - с готовностью согласилась Анна, - назовите мне его имя. - Зуев Иван Артемьевич... *** Анна отошла в другой угол комнаты, сосредоточилась и позвала: - Вызываю дух Ивана Зуева... вызываю дух Ивана Артемьевича Зуева... Легкий ветер прошел по комнате, отчего пламя свечей слегка пошевелилось – так же, как и пушистые локоны Анны, выбившиеся из прически. Глянув в сторону, она вдруг увидела человека лет сорока, смотревшего на нее тяжелым взглядом исподлобья. Пальто с бобровым воротником, испачканным кровью; кровь запеклась на виске; струйка крови, стекая по лицу, запачкала и его красивые пушистые усы. - Зачем вы убили себя? – прошептала она. - Я не убивал себя, - ответил Зуев, и, встав, прошел мимо Анны. - Постойте... кто же тогда... кто это сделал? Но дух уже растворился в воздухе. Анна словно очнулась. - Вы видели его? Что вы видели? – наперебой спрашивали Анну обе дамы. - Я видела призрак с кровью на виске... - И что это значит? - Только одно, - твердо сказала Анна. – Мне жаль. Но вашего мужа и в самом деле нет в живых. - Слава Богу, значит мне просто померещилось, - прошептала Орехова как бы в забытьи. Она вдруг осела на стул и, обращаясь к Анне, прошептала: - Будьте любезны, стакан воды... Приняв стакан из рук Анны, она жадно сделала несколько глотков, и посмотрела на Анну с виноватой улыбкой. - Прошу меня извинить – я... в положении. Иногда мне бывает дурно... «Вы – тоже?» - хотела воскликнуть Анна, но, в ту самую минуту, когда Орехова жадно глотала воду из протянутого Анной стакана, портьеры шевельнулись. - Добрый вечер – как я вижу, у нас гости, - раздался приветливый голос Штольмана. – Милица Ильинична... – он склонился к руке дамы, - рад вас видеть в своем доме... Горничная с кофейным подносом появилась в двери. - Дорогая, представь же меня нашей гостье, - Яков Платоныч обернулся к м-м Ореховой. Состоялась церемония представления. Затем все вместе пили кофе, хотя дамы попытались было отказаться и уйти. И, наконец, проводив гостей, Анна вернулась в комнату с чувством некоторого облегчения. - Как ваши дела на службе? - спросила она, улыбаясь. - Да все как обычно, - ее муж слегка пожал плечами. – Убийства... Не далее, как сегодня на мосту нашли труп хорошо одетого мужчины, лет сорока с небольшим. Череп прострелен у виска. Судя по одежде – не беден; пальто с бобровым воротником... - И с пышными усами?! – вырвалось у Анны. - Да... откуда вам это известно? – удивился Штольман. *** Анна несколько секунд молчала, прижимая к губам кулачок; затем пробормотала: - Вы хотите сказать, что этот человек убит совсем недавно? - Судя по всему – прошло не более суток. - Вы сказали... он застрелен? - Да, выстрелом в висок. Похоже на инсценировку самоубийства, но стреляли явно с большого расстояния, не вплотную – так что несомненно убийство... Почему вы спросили? Анна помолчала с озадаченным видом. Потом указала рукой в сторону двери: - Вообразите, мадам Орехова четыре года назад потеряла мужа... Как же я сразу! – вскричала она, – как же я сразу не поняла! - Что именно? - Усы! - Усы?! - Муж мадам Ореховой четыре года назад покончил с собой. Но тогда он не носил усов. Неделю назад она его встретила в городе, он гулял по улице... - Покойник гулял? Уже интересно. - Он был с усами... понимаете?! И удрал, как только ее увидел. Штольман слегка наклонил голову, как бы пытаясь осмыслить услышанное. - Отрастил на том свете усы и вернулся навестить супругу, но почему-то в последний момент передумал с ней общаться? – Штольман забавлялся. - Ах, ну перестаньте притворяться, что не понимаете. Значит, так: он покончил с собой на мосту... - Подождите – он же не покончил, его убили... - Так я про то, что было четыре года назад. Это сегодня его убили, а четыре года назад он покончил с собой на мосту... - Так как же его сегодня убили, если четыре года назад... - Он покончил с собой, а на самом деле, видимо, вовсе не покончил. Просто выстрелил в воздух, сбросил вниз в воду что-то тяжелое, чтобы был звук падения; оставил шляпу, перчатки и записку – и убежал. Но его сочли самоубийцей! - А при чем тут усы? - А! Это самое главное. Мадам Орехова пришла ко мне с просьбой узнать – жив ли ее муж, или нет. Она его видела в сумерках и с усами, которых он не носил при жизни... Штольман с интересом приподнял брови. - Ну, то есть, четыре года назад, - пояснила Анна. - Я вызвала его дух, увидела его мертвым, в пальто с бобровым воротником, и с усами... Но если он тогда усов не носил, и если он умер еще тогда, то я и увидеть его должна была без усов... - А он был с усами? - Да. - Хм. Среди заявлений о пропавших нет никого похожего. Если все так, как вы говорите... Инсценировка самоубийства. То есть этот человек зачем-то инсценировал самоубийство, скрывался... тогда о нем и не заявят. Надо бы пригласить м-м Орехову на опознание... Как полное имя этого Орехова? - Он не Орехов. Он - Зуев Иван Артемьевич. А Орехов – это, видимо, ее второй муж... - Вдова не теряла времени даром, - заметил Штольман. - Но, если все так... если ваши предположения верны, и убитый и впрямь Зуев... что же заставило его так экстравагантно исчезнуть четыре года назад – и появиться внезапно сейчас? *** Опознание было проведено. Как м-м Орехова, так и несколько знакомых покойного г-на Зуева признали в погибшем именно г-на Зуева. На вопросы, имел ли покойный врагов, отвечали весьма уклончиво. Попытка разговорить мадам Орехову не особо удалась: как понял Штольман, перед ним просто растерянная маленькая женщина, которая сама ничего не знает. - Должна сказать, что мы не очень ладили с моим первым мужем, - лепетала она растерянно, - но, впрочем, это не так уж и интересно. У него были свои... теории насчет женщин. - Теории? - О да. - И в чем же они, простите, состояли? - Не знаю, - она захлопала глазками. - Понимаете - сегодня он говорил одно, завтра – совсем противоположное тому, что накануне. И это его не смущало. Но каждый раз читал мне нотацию, что я не вписываюсь в очередную из его теорий. Мне казалось тогда, - она улыбнулась смущенно-виновато, - что меня затолкали в сложный часовой механизм, живущий своей жизнью – по какому принципу он работает, понять невозможно – особенно тому, кто сидит внутри механизма – но понятно, что боязно шевельнуться – того и гляди, этот механизм тебе руку оторвет шестеренкой. - Вы можете мне разъяснить, почему ваш муж инсценировал самоубийство? Дама смотрела на него испуганно, потом ответила коротко: - Нет. - Но хоть обстоятельства этого события вы можете изложить мне вкратце? Губы дамы дрожали. Наконец она умоляющим голосом пробормотала: - Меня после той истории все так осуждали... От меня отвернулись все. И я никак не могла доказать, что я ни в чем не виновата, что я вообще не понимаю, что случилось... какое-то недоразумение. Я понимаю, что вот начну вам объяснять – а вы тоже меня обвинять начнете... - Давайте не предполагать ничего заранее, - Штольман глядел на даму задумчиво, пытаясь понять, ломает ли она комедию, или говорит всерьез. – Изложите свою версию событий... - Да ничего не предвещало... В один не слишком добрый вечер он пришел с гостем, представил мне его как Викентия Петровича Орехова; мы ужинали; я почти не поддерживала беседу, но мужу вдруг принесли записку – его срочно вызывали куда-то... Дама замолчала. - Уже одно это показалось мне странным – муж нигде не служил, жили мы с его капиталов, точнее – с моего приданого, - она произнесла это шепотом, потупив глаза, - человек он был праздный, и что за срочные дела? Он попросил меня исполнять роль хозяйки дома, извинился и сказал, что скоро вернется. Когда он вернулся, мы мирно беседовали; однако после ухода гостя он устроил мне ужасную сцену ревности, он так кричал... Было стыдно перед прислугой... Потом последовало примирение, и он сказал, что в знак того, что он мне доверяет – он снова пригласит этого гостя. Я умоляла этого не делать – тщетно. Уже тогда мне почудилось что-то недоброе... Гость этот пришел. Но по его уходу муж вдруг заявил, что так кокетничать с моей стороны совершенно неприлично – с малознакомым человеком, в присутствии мужа; скандал был хуже прежнего... В гневе он вышел из квартиры и ушел прочь... Утром он не явился. А спустя некоторое время, мне сообщили... Про перчатки, шляпу и записку на мосту... Она сделала паузу. - Вы ведь читали протоколы, не так ли? Мне добавить нечего. Я знаю не больше вашего... - Я читал, но все же. Не показалось ли вам чего-то странного в обстоятельствах смерти вашего супруга... - Да там все было одной сплошной странностью. Он никогда не был особо ревнив, а тут – на пустом месте. Уже это странно. А уж чтобы с собою покончить из-за такой малости... да и вообще... не такой он был человек, по крайней мере мне казалось. - А какой он был? - А такой, что кого угодно до петли сам доведет, а уж сам кончать с собою не будет, - выговорив это, дама мучительно покраснела, слезы навернулись ей на глаза и она отерла их платочком. - Какие же еще странности? - По его смерти я обнаружила, что у него огромное количество долгов вместо состояния. Общая сумма долгов была огромна, выплатить ее не было ни малейшей возможности. Я отказалась от наследства... но дальше что? Я попыталась было занять денег у кого-нибудь из друзей мужа... Но к ужасу своему обнаружила, что муж позаботился меня оклеветать в глазах друзей: всем перед смертью он разослал прощальные записки, в которых выставлял меня порочной женщиной, которая отравляла ему жизнь... и что я все эти годы, оказывается, его сводила с ума... я была как в бреду, и действительно уже думать начала и спрашивать самое себя – а может, я и впрямь чего-то не заметила? В чем-то провинилась перед этим святым человеком? У меня все путалось в голове; мои воспоминания рисовали мне одно, а друзья мужа, презрительно указующие мне на дверь – совсем другое... А другие его знакомые, как выяснилось, еще раньше давали ему в долг огромные суммы, и теперь, отказавшись выплачивать, я их всех оскорбила... Я была в отчаянии. Я рассчитала прислугу и стала продавать все, что могла – столовое серебро, сервизы, мебель, и на какое-то время этого хватило, но потом... Надо было платить за квартиру; заболела моя дочка, визиты врачей стоили дорого... В квартире еще оставалось что-то непроданное, но заниматься этим мне не было времени, я не отходила от ребенка, а у меня меж тем не было даже денег на дрова... И тогда, однажды утром, я вдруг услышала, как хлопнула дверь квартиры – я кинулась к дверям, но поняла, что Илюша вышел без разрешения и ушел куда-то.. - Илюша – ваш сын? - Да. Я была в растерянности: бежать ли за ним? Но как бросить одну дочку? Я сидела в ужасе у ее кроватки и думала, что если она умрет, то мне одна дорога – в петлю, но на кого я оставляю сына? А если я и останусь жить – чем я помогу ребенку? В моей голове все путалось... Я сама была больна, но пыталась что-то делать. Однако... Мало-помалу у меня все как-то начало смещаться в голове. Все происходящее со мной казалось мне бредом, а бред начал занимать место реальности... и мне казалось, что я маленькая девочка, у себя дома, что на кухне пекут вишневый пирог, и сейчас бабушка придет звать меня к чаю. И оглядывалась по сторонам, не понимая, что это за странные комнаты, как я сюда попала, и где я – и кто этот ребенок, который просит все время пить – я поила ее, но не могла вспомнить, кто эта девочка... Она виновато поморгала глазами и вытерла их платочком. - А потом я очнулась в протопленной комнате, и когда я стала приходить в себя – рядом сидел г-н Орехов. Он сказал мне, что за девочкой присматривает сиделка, что врач уже был, прописал какое-то лекарство, от которого ей стало легче. Илюша был тут же; потом я узнала – он убежал из дома и шел пешком через полгорода – нашел адрес г-на Орехова и сказал ему о нашем бедственном положении и о том, что поскольку это все из-за него, Орехова, то должен же он как-то загладить свою вину... Для Орехова все это было шоком – он ничего не знал ни о самоубийстве мужа, ни о том, в каком бедственном положении мы оказались после его смерти... Ну да – он, не знаю почему, но стал заботиться о нас. Может, он и впрямь испытывал чувство вины, хотя ни в чем не был виноват? Я же была готова на него просто молиться, ведь он пришел в мою жизнь – как спасение посреди черного кошмара... и понемногу меж нами возникла симпатия, а потом, к моему изумлению, он сделал мне предложение... - А ваши дети, как они приняли нового отца? - Как ни странно – очень хорошо. Мой первый муж был с сыном чрезмерно строг... (Она потупилась). А с Викентием Петровичем все само собой... - И за все это время у вас не было никаких подозрений, что ваш муж не покончил с собой? Она помолчала, потом ответила: - Нет... то есть.. - Так нет - или «то есть»? Она помялась. Потом промямлила: - Ну, понимаете... когда все это случилось, я распродавала все, в том числе вещи мужа. У него одежды было много, но я тогда удивилась, отчего я не могу найти нескольких его самых лучших костюмов... - Так-так. И у вас возникли предположения, что он мог просто сбежать, прихватив чемодан с одеждой. - Нет, - взгляд дамы был растерянным, - я просто тогда удивлялась, отчего этой одежды я не могу найти. Я так верила полицейскому заключению, что и мысли не было поставить под сомнение... да и примите же во внимание мое состояние тогда... И только теперь я понимаю, что зря не задумалась об этих странностях – но опять же; что я могла бы сделать? - Да, конечно, - вздохнул Штольман. – Простите, это чистейшая формальность, но я должен спросить вас, где вы были в четверг, с семи часов вечера до полуночи? Дама испуганно захлопала глазками. - Я была в гостях... в гостях, да... у мадам Росневой. - Хорошо. И еще одна просьба. Помогите мне составить список друзей и знакомых вашего бывшего мужа... *** Опрос знакомых Зуева ничего не дал. По их словам, Зуев был прекрасный человек, душа общества. А как насчет того, что он набрал кучу долгов и не отдал? О, так ведь виной всему его внезапная смерть; если бы не она – он отдал бы долги непременно. Да еще вдова, эта дурная женщина, на которой он имел несчастье жениться – довела беднягу до отчаяния, а потом отказалась платить по его векселям... - Быть может, со стороны несчастного Зуева было бы честнее сначала отдать все долги, а потом застрелиться? – интересовался Штольман, и получал неизменный ответ: - Но войдите же в положение... Человек в таком горе, себя не помнил... Сообщение, что четыре года назад была всего-навсего инсценировка, действовало, как ушат холодной воды. Затем, как правило, собеседник Штольмана начинал отрицать очевидное, утверждая, что произошла ошибка и тот Зуев, который был найден убитым третьего дня, вовсе не тот, который покончил с собой четыре года назад. - Они с таким рвением говорят об этом, что еще немного – я и сам начну сомневаться; вот что значит внутреннее убеждение, – заметил Штольман вечером за ужином. – Поражает меня все-таки человеческая нелогичность. Отрицать факты, которые совершенно очевидны, в угоду устоявшимся привычному образу мыслей... - Как это странно, - пробормотала Анна задумчиво. - Странно, да. Людей, готовых отрицать очевидное в пользу укоренившихся убеждений, я встречал и раньше – но не в таком количестве. Или я был слишком хорошего мнения о человечестве... - Может, Зуев их чем-то очаровал... вот знать бы чем? - Чем именно? – Штольман пожал плечами. – Найти бы мне среди его окружения кого-то, не столь сильно им очарованного... Пожелание его сбылось на следующий день. Вдова промышленника Медунцева, спокойно выслушав новость, сказала невозмутимо: - Я предполагала что-то в этом роде. - Вы не удивлены, как я вижу? - Нет, - она изящно поднесла к губам длинный мундштук и затянулась. - В таком случае, нет ли у вас соображений, что вынудило г-на Зуева четыре года назад устроить все это? Дама выпятила нижнюю губку, и погрузилась в недолгое раздумье; Штольман наблюдал за ней. - Сколько ей лет? – машинально подумал он, - пожалуй тридцать пять, хотя.... Возможно и сорок, но выглядит очень свежо... Ухожена, следит за собой... Хороша собой, а в молодости, вероятно, была просто ослепительна... - Вам, как полицейскому, ничего не говорит имя Ольги Львовны Сорокиной? – спросила она внезапно. - Нет... а должно? - Она исчезла за неделю до мнимого самоубийства Зуева. Родные искали ее, но тщетно. Потом нашли записку... знаете, как это пишут обычно: «Если вы читаете это, то меня нет в живых». То есть, узнать, жива ли Оленька Сорокина или нет, тогда так и не представилось возможным; но так как вскоре обнаружилась пропажа большой суммы денег, которые никто не мог взять, кроме Оленьки, то... сами понимаете... это породило надежду, что девица просто сбежала. Хорошенькая была, как пасхальный ангелочек... неполных семнадцать лет всего... - Какое же отношение это имеет к делам Зуева? - Прямое. Не так давно она объявилась – вернулась к родителям, точнее, к отцу – мать умерла за это время; но вернулась уже не прежняя прелестная, как солнышко, девочка, а бледная тень прежней Оленьки. И – с ребенком на руках. Кинулась отцу в ноги... Тот простил ее и отправил куда-то в деревню – от срама подальше. Как выяснилось – все было просто; Зуеву надоела увядшая жена, и он завел роман с этим голубочком... Что вы смотрите так удивленно, мсье Штольман? - Нет, ничего; просто удивило, что вы сказали «увядшая жена» - мадам Орехова выглядит очень мило... Медунцева усмехнулась. - Это сейчас она выглядит мило, пожив четыре года с таким добрым малым, как Орехов. А четыре года назад это была нервная, изжелта-бледная старуха, к тому же – неряшливая... - Вот как? - Да. Сейчас она выглядит ухоженной, а тогда она была, - дама поправила изящным жестом прическу, - знаете, бывает такая у женщин неряшливость – от замученности. Конечно, замученная женщина старается выглядеть опрятной, но мелочи выдают то, что ей уже и жить неохота, и следить за собой ни к чему, и мир не в радость. Так вот, возвращаясь к Оленьке. Ее папаша, полковник Сорокин, судя по всему, собирался найти Зуева и отомстить... - Каким же способом? Дуэль? Медунцева усмехнулась. - Не знаю... Но не мне вникать, какой способ мести избрал для себя Сорокин – однако настойчивость, с которой он вел розыски, была сродни одержимости. Но увы! Справедливая месть так и не свершилась – два месяца назад Сорокин погиб на охоте... - Вот как.. - Подробности его гибели мне неизвестны – я узнала о его смерти из газет. Но, как вы понимаете, дело не в подробностях, а в том, что теперь, когда он умер, для Зуева открылись новые возможности, так отчего бы и не вернуться? - А вот насчет новых возможностей мне хотелось бы большей ясности, - заметил Штольман. - Я разве и так не ясно? Никто мстить теперь уже не будет, ибо мститель мертв. Это, с одной стороны. С другой стороны, Оленька – единственная наследница Сорокина, а он был весьма богат. Так что у него была возможность добраться до ее денег. - Но согласилась бы она после всего, что ей пришлось вытерпеть? - Может да, а может, и нет. Но, полагаю, Зуеву все равно деваться некуда. - То есть? - То есть деньги у него кончились, приданое жены от растратил, денег у знакомых занял – и сбежал; на какое-то время хватило, а дальше? Единственная надежда теперь ему – на свое красноречие; ведь Оленька считается опозоренной, кто на ней с ребенком женится? А так – он признает ребенка, они поженятся ... Слезы горького раскаяния, ну и прочие пошлости, на которые так легко покупаются неопытные женщины. - Но я полагаю, Сорокина уже имеет довольно опыта, причем самого горького? - Возможно, он просто недооценил ее опытность; теперь нам уже и не узнать, чем бы все кончилось... *** И теперь, сидя за столом своего кабинета, Штольман размышлял. Чай давно остыл в стакане, но он задумчиво помешивал его ложечкой... Кому выгодна смерть Зуева? В первую очередь – его вдове. Она счастлива с новым мужем, и вернуться к прежней малоприятной жизни ей не хотелось бы. Да, у нее алиби, но нельзя исключать, что она не захотела сама пачкать нежные ручки. Она могла просто заплатить кому-то... Хотя, это испуганное создание, эта вечная маленькая девочка, мало похожа на убийцу... Далее – ее муж, этот самый Орехов. Судя по всему, он вполне доволен жизнью с Аделаидой, и сильно бы опечалился, если бы вдруг бывший супруг потребовал жену назад. Особенно теперь, когда она в положении, и – потребуй Зуев жену назад – его, Орехова, ребенок будет считаться по закону ребенком Зуева... Штольман вспомнил слова Медунцевой о полковнике Сорокине. По ее словам, он был просто одержим местью. Да, он мертв... Но не мог ли он как-нибудь... хотя как? Заплатить кому-то авансом, чтобы убили Зуева, если тот объявится? Абсурд... после смерти заказчика никто не станет выполнять заказ. Но, возможно среди знакомых Зуева, есть и другие люди, которые хотели бы свести с ним счеты? Не обязательно счеты денежные: ведь тот, кто берет в долг огромные суммы и не отдает, порядочностью явно не отличается; и обидеть Зуев мог, судя по всему, кого угодно и любым способом. Хлопнувшая дверь заставила его поднять голову. - Что у вас, Антон Андреич? - Да тут много всякого, Яков Платоныч, целая можно сказать коллекция... - Так не томите! - Во-первых, вот. Письмо. Дело в том, что нам удалось разыскать, по вашему распоряжению, гостиницу, где проживал Зуев. Письмо это я нашел распечатанным в нумере гостиницы. Некая девица Сорокина... - А ну-ка, дайте мне это письмо! Выхватив письмо из рук Коробейникова, Штольман прочел: «Дорогой мой, любимый Ванечка! Какое счастье для меня получить от тебя весточку, что ты в городе и разыскиваешь меня. Когда б ты знал, как разрывалось мое сердце в разлуке с тобой; как корила я себя за свою вспыльчивость, но видит Бог, я наказана слезами и печалью. Я проживаю теперь в деревне; здесь покойно, наша девочка растет и хорошеет. Надеюсь в твоем сердце нет гнева на меня, мой ангел, ты слишком великодушен, чтобы долго гневаться. Жду не дождусь того часа, когда смогу снова обнять тебя. В деревню нашу тебе ехать не следует – хотя гнев папеньки нам более не угрожает. Но здесь есть и другие мои родственники, которые к тебе настроены очень нехорошо, поэтому, мой голубь, я сама приеду в Петербург. Я остановлюсь в гостинице N, ждать тебя буду в воскресенье пополудни. Навеки твоя Оленька» - Интересно – дата встречи, это прошлое воскресенье или будущее? - задумчиво промолвил Штольман. Он задумчиво уставился на Коробейникова; тот только пожал плечами в ответ. - А вот еще; нашел в чемодане у Зуева, - он протянул Штольману газетную вырезку, извещавшую о смерти господина Сорокина, полковника такого-то полка... - А вот еще – это я уже в другом месте взял... - А это что? - Да вот, посмотрите сами --- афишка, - Коробейников протянул шефу изящно оформленную театральную афишку. - В театр собрались? – поднял брови Штольман. - Нет, это старая афишка. Тут такое дело. После осмотра номера Зуева отправился я к Росневой – поговорить, насчет алиби ее подруги, мадам Ореховой. Пришел – просят подождать, дескать, у нее портниха, платье дошивают – срочная примерка. Вскоре выходит – дескать, прошу извинить, платье для театра - сегодня я в театр, я такая театралка, и муж мой тоже... А вы видели этот спектакль, прелестно... Я в четверг на премьеру ходила, восхитительно... Я сперва не понял. - Я тоже пока не понимаю, - нахмурился Штольман. - Ну как же – четверг, Яков Платоныч. То есть вечер, когда Зуева убили... То есть, выходит, Роснева с мужем была в тот вечер в театре... а как же тогда алиби Ореховой? Не могла же она быть у Росневой в гостях, если та была в театре? - В самом деле, - хмыкнул Штольман, - это становится интересным... *** Войдя в уютную квартирку Ореховых, Штольман обнаружил все семейство за накрытым столом: ужин был в разгаре. Окинул взглядом всех, сидящих вкруг стола – и главу семейства, невысокого, спокойного Орехова с круглой бородой, и Аделаиду, и двоих детей – девочку лет десяти и мальчика. Хм, отметил он про себя - а ведь мальчик уже давно не мальчик, уже юноша, лет семнадцати или восемнадцати... Представился: - Следователь Штольман, Яков Платоныч. - Очень приятно, вы присаживайтесь. Откушаете с нами? Ну, хотя бы чаю. Пирог сегодня отменный; ну боже мой, что значит – при исполнении? Тем более, весь день на ногах; вам чаю с лимоном или со сливками? - Ладно уж, Асенька - налей гостю чаю, а откушать или нет – это уж пусть сам решает. Штольман вздохнул. Он поймал себя на мысли, что не хотелось бы ему разрушать идиллию за этим милым семейным чаепитием. - Так о чем вы нас спросить хотели? Вы не стесняйтесь, мы расскажем все, что надо... - У меня, собственно, два вопроса. Первый... простите, но эту формальность я должен выполнить по долгу службы... - Да без церемоний, прошу вас. - Я должен спросить вас – где вы были в четверг, с 7 до 12 вечера. - То есть – алиби на время убийства? Понимаю, да... Но с этим проблем нет – у меня в гостях были трое моих друзей; играли по маленькой в преферанс. Вам, конечно, интересны их имена? - Если вас не затруднит. - Да ни боже мой... Степанида! Подай-ка мне карандаш и бумагу из конторки. А что вы так задумались? Вы чай-то пейте, остынет. - Хорошо, я полагаю, они подтвердят ваши слова. А второй вопрос... Как ни грустно, но я должен задать его вам, Аделаида Юрьевна. - Да, - личико «Асеньки» тут же приобрело испуганный вид. - Вы сказали мне, что вы были в гостях? - Точно так-с, - подтвердил ее муж, - уходила в гости к подруге своей, только не помню к какой... - Вот я и хотел бы уточнить, к какой из подруг вы ходили в гости. Ведь мадам Роснева была в этот вечер в театре, не так ли... Аделаида молчала, лицо ее пошло пятнами. Она опустила глаза и взгляд ее бегал по скатерти между чашек и розеток с вареньем. - Что это значит? – удивился Орехов. - Мама, да почему бы вам и не сказать правду, в конце концов, - раздался вдруг неожиданно звучный и по-мужски твердый голос Илюши, - ведь вы вправду были с визитом у одной достойной дамы, которая, конечно же, подтвердит ваше алиби... и ее прислуга тоже... И так как Орехова продолжала молчать с растерянным видом, Илюша продолжал: - Господин следователь, мне хотелось бы побеседовать с вами приватным образом. Прошу, пройдемте в мою комнату - и, встав из-за стола, он решительным шагом покинул столовую. - И что вы мне имеете сообщить? – осведомился Штольман, когда юноша аккуратно прикрыл дверь. К удивлению своему он обнаружил, что на него смотрит в упор такой холодный и твердый взгляд, который не всякому под силу выдержать; впрочем, он видал в жизни взгляды и пожестче. - Итак? – повторил он. - Я имею сообщить вам, что моя маменька, Орехова Аделаида Юрьевна, в означенный четверг была в гостях у г-жи Медунцевой, Елены Васильевны, что несомненно, подтвердится, если вы Елену Васильевну спросите; адрес я могу вам написать... - Я знаю адрес, спасибо. Могу ли я узнать, почему ваша матушка не сказала мне об этом сразу? Юноша вынул коробку папирос, и, спросивши: «Вы позволите?», чиркнул спичкой и закурил. Затем ответил спокойно: - Потому что в тот вечер между ними случилась крайне неприятная сцена, - он прищурился, - коей я был свидетелем, ибо находился в тот момент в соседней комнате. Дело в том, что матушка моя случайно узнала, в каких отношениях я состою с этой дамой; а в тот вечер она, оттолкнув горничную, прошла в спальню, и... - Ах, вот что? - Да-с, именно так. Матушка моя имеет весьма старомодные воззрения на такие вещи, она мечтала бы меня женить на молодой девице, и она считает, что, - он пощелкал в воздухе пальцами, подбирая нужное слово. - Что это безнравственно, - бесстрастно констатировал Штольман. - Да – что это такой позор, о котором даже сказать постороннему человеку – следователю, например – ну просто никак невозможно. И она боялась, видимо, что в процессе выяснения ее алиби эта неприятная правда выплывет. Но это еще ничего; куда большим ударом для нее было узнать, что я собираюсь вступить в законный брак с этой дамой; об этом ей говорить просто невмоготу. - Вот как? А могу я узнать – если не секрет – сколько же лет разницы между вами и ... вашей невестой? - Ей сорок восемь. Мне скоро восемнадцать. Тридцать лет разницы. И, конечно же, матушка считает, что я погублю себя, и для нее это катастрофа. - А вы так не считаете? - Нет. - Скажите... это не мое дело, можете не отвечать... но вопрос – что будет с вами лет через десять, вас не беспокоит? Юноша усмехнулся. - Еще как беспокоит, поверьте, - сказал он веско. – Вот именно поэтому я с ней, а не с юной дурочкой лет шестнадцати, у которой ни приданого, ни жизненного опыта, и вообще ничего. А с Еленой у меня лет через десять будет - еда на столе, крыша над головой и образование, которое я получу в одном из лучших университетов Европы, куда мы собираемся отъехать после свадьбы. Не будь ее – на какие деньги мне учиться, если у моего отчима, дай ему бог здоровья, вечно концы с концами еле сходятся? Я рад, что он женился на матушке – это обеспечило и ей и нам безбедное существование на последние годы, но пора мне и честь знать. Не могу я вечно сидеть у него на шее, но и карьера мелкого служащего меня не прельщает... - А вы здравомыслящий молодой человек, - не без иронии заметил Штольман. - Более чем, - согласился юный Зуев. *** - Погиб на охоте? Сорокин? – в изумлении переспросила Анна. Выражение ее лица красноречиво говорило: «Не может быть!» - Почему вам это кажется странным? - Да так, - вздохнув, она сощурилась на огоньки свечей. - И все же? Анна помолчала. - Я бы не удивилась - если бы не фраза той дамы, что он был буквально одержим поисками. Я просто вспомнила себя, когда вы пропали... Голос ее зазвучал вдруг глухо; справившись с собой, она продолжала спокойно: - Я не все время вас искала – потому что порой ощущала, что сбилась с пути и не знаю, куда двигаться – тогда я часами сидела и смотрела в одну точку, и только об одном могла думать – какие уж развлечения... А тут – он вдруг, посреди своих поисков вдруг взял да и решил отправиться на охоту... Впрочем, - она пожала плечами, - может, его друзья, потащили его на охоту, пытаясь отвлечь от горьких мыслей,? И, кстати, как он вообще погиб? - В том-то и дело. Покамест наш друг Коробейников ничего не нашел в архивах, связанного с гибелью Сорокина. Что вообще за несчастный случай? Я был лучшего мнения о состоянии нашего архива. А, впрочем... - Что - впрочем? - Ну, узнаем мы, что его медведь задрал, или что он попал под случайный выстрел, но дальше – что? В любом случае он – уже два месяца как покойник. И в этом качестве, он не мог, - внезапно Штольман рассмеялся. Отвечая на вопрос, написанный на лице Анны, Штольман продолжил мысль: - Да вспомнил, как вы мне вчера объясняли, что Зуев покончил с собой четыре года назад, отрастил усы и пошел погулять по набережной, где и был убит. Для такого случая под стать ему был бы и убийца, который сперва погиб на охоте, потом пошел погулять и напал на Зуева... - А почему бы и нет? – спросила вдруг Анна с очень серьезным выражением. - Вы меня с ума свести хотите? – осведомился ее супруг. - Вас с ума? – это никому не удастся, - парировала Анна. Закусив губку, явно размышляя, она встала и прошлась по комнате; затем провозгласила: - Предлагаю взглянуть на этот вопрос без всякой мистики, сугубо материалистически. - Это вы мне говорите? – развеселился Штольман. - Это я вам говорю. Смотрите: смерть Зуева была инсценирована с некой целью. А если смерть Сорокина тоже была инсценирована, с некой целью? - Черт возьми, - пробормотал Штольман, - с целью выманить Зуева! - Именно! – Анна подняла пальчик. - Но тогда, - медленно проговорил Штольман, – документов о смерти Сорокина и вовсе не может быть в архиве... И, в конце концов, кто запретит человеку купить место в газете под свой собственный некролог! *** - Ну что? Как прошло задержание? – поднял голову от бумаг Штольман. - Взяли голубчика, - усмехнулся околоточный. Штольман тоже усмехнулся. Еще вчера Анна, попытавшись вызвать по его просьбе дух Сорокина, лишний раз подтвердила: Сорокин жив. Наряд полиции, направленный в гостиницу по адресу, указанному в письме Оленьки Сорокиной, обнаружил в нумере не прелестную юную даму, ожидающую любовника - а вооруженного пистолетом мужчину, которому, к счастью, хватило ума не пустить оружие в ход. - Давай его сюда, - распорядился Штольман. В комнату вошел немолодой господин с военной выправкой, принял предложение присесть, и угрюмо проворчал: - Требую объяснить, по какому поводу меня задержали. - Давайте начнем с того, что познакомимся, - возразил Штольман. – Я – надворный советник Штольман, Яков Платонович. Могу я узнать ваше имя? - Вы хватаете человека, даже не зная, кто он? – насмешливо ответил задержанный. – А впрочем – я здесь инкогнито, и раскрывать себя не обязан. - В таком случае, позвольте мне назвать ваше имя. Как я понимаю, вы – г-н Сорокин, Лев Модестович? Задержанный молчал, хотя на его лице возникло выражение явного недоумения. - Как видите, мы вполне знаем - кого мы хватаем, как вы изволили выразиться. Я веду следствие по делу об убийстве Зуева Ивана Артемьевича... - Что?! – выдохнул вдруг Сорокин. – Повторите, – выговорил он хрипло. - Пожалуйста. Повторю. Иван Артемьевич Зуев убит, и у меня есть веские основания полагать, что без вас тут дело не обошлось. Ведь это вы написали свой собственный некролог и разместили его в газете – с целью заманить Зуева, как в мышеловку? Сорокин смотрел перед собой со странным выражением, затем, словно что-то вспомнив, оглянулся на Штольмана. - Ах –да, ну да, я дал в газету некролог, - голос его был монотонным, бесцветным. - И это вы четыре года искали Зуева, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное вашей дочери, Ольге Львовне Сорокиной. - Искал, - подтвердил Лев Модестович. - И – поправьте меня, если я ошибаюсь. Это именно вы продиктовали Ольге Львовне текст письма, которое должно было заманить Зуева в тот самый гостиничный нумер, где вы собирались с ним расправиться, так? - Точно так, - продолжая смотреть перед собой со странным выражением, согласился Сорокин. – собирался. Диктовал. Да. - Так что же случилось – как вышло, что вы расправились с ним не в нумере, и не в воскресенье – а в четверг, на мосту? Вы там его случайно встретили, или как? Сорокин облизнул губы. Затем вдруг размашисто перекрестился. - Есть Бог на свете. Не дал мне руки испачкать. Вы, господин следователь, можете меня хоть под суд, хоть на каторгу – но только перед Всевышним я чист. Хотел, верно. Хотел мир очистить от этого... от нечисти этой. А меня, значит, кто-то опередил... - Вы хотите сказать, что непричастны к убийству Зуева? - Не я один, видать, хотел с ним разделаться. Такой, как он, не мог пройти мимо хоть одной живой души, чтобы не обидеть... Жена моя умерла, от болезни сердца... А Оленька... мало что опозорена, мало что никто ее теперь не возьмет, так на внученьке моей клеймо вечное. Что незаконная! А сама-то Оленька, разве такая она была? От нее пустая тень осталась. И если он еще кого так же обидел... водички дайте, - попросил он неожиданно. Воду он пил жадно, крупными глотками. Потом прикрыл глаза и глубоко вздохнул. - Скажите, Лев Модестович, - а где вы были в четверг, с семи часов вечера до полуночи? – задал вопрос Штольман, чувствуя, что в его душу закрадывается сомнение... Или этот человек великий артист – или он и вправду ни при чем... - Алиби? Да нет у меня алиби. Дома я был – но только подтвердить это могут лишь Оля да прислуга. А я понимаю – с вашей точки зрения, им веры нет, они на моей стороне ведь. Так что, - он не договорил и махнул рукой. - Ну почему же, - устало возразил Яков Платоныч, - мы рассмотрим все обстоятельства дела и разберемся... Уведите, - приказал он. Дело, похоже, окончательно зашло в тупик. *** - Похоже, дело об убийстве Зуева окончательно зашло в тупик, - заметил Штольман, принимая из рук Анны чашку кофе. Это был его ответ на вопрос на ее неизменное «Как ваши дела на службе?» - А может – это и к лучшему, - беспечно пожала она плечиком. – Вы отпустили этого беднягу Сорокина? - Да – пришлось. Сегодня утром. Его домашние подтвердили, что он точно в четверг был дома; возница, который вез его в Петербург, показал, что отъехали они утром в пятницу... В гостиницу он заселился в полдень в субботу... по времени все сходится. - Но вас что-то словно беспокоит? - Да, пожалуй... - Что же именно? Хотите еще кофе? - Да вот – что мне делать вот с этим? – с этими словами он вынул небольшой конверт и протянул его Анне. – Пришло по почте примерно через полчаса, как я отпустил Сорокина. - Что там? – опасливо спросила Анна. С некоторых пор она приобрела привычку не заглядывать в непонятные конверты. - Ни много ни мало – признание Илюши Зуева в убийстве собственного отца. - О Боже! - Да. Уж не знаю, каким образом он узнал об аресте Сорокина – но именно это известие сподвигло его на то, чтобы сделать это признание... Штольман сел с чашкой перед камином и прикрыл глаза. Перед его мысленным взором снова побежали строчки: «Г-н Штольман, после нашего последнего разговора вы, вероятно, считаете меня циником, и, вероятно, так и есть. Но тем не менее, у меня есть совесть. И я не могу допустить, чтобы из-за меня пострадал невинный человек; я не смогу спокойно жить, есть и спать, зная, что уподобился тому, кого всегда ненавидел и презирал безмерно – своему отцу. Он всегда не имел ни капли ответственности и шел к своим удовольствиям, растаптывая чужие сердца и судьбы. Он превратил в сущий ад и мое детство, и детство моей сестренки, и жизнь моей несчастной матери, ибо тиранил нас всеми средствами. Наконец, растратив ее приданое и разорив нас дотла, он сбежал – но напоследок наделав долгов, которые предоставил выплачивать нам; и не мог, уж конечно, не прихватить с собой соблазненную им девицу... Если б не великодушие моего отчима, не знаю, что было бы с нами. Я догадывался, что г-н Зуев (позвольте мне называть его так) вовсе не покончил с собой. Хотя бы потому, что перед мнимым самоубийством он позаботился разыграть гадкий спектакль – устроил маме сцену ревности, чтобы это слышала прислуга, а для этого пригласил в дом человека, совершенно не из круга наших знакомых – чтобы никто из наших знакомых не мог узнать от Орехова, как все было на самом деле! И ее репутацией он пожертвовал только для того, чтобы его не преследовали за его долги и за опозоренную им девушку! То, что он вернулся, я узнал случайно. Просто увидел его на улице и проследил за ним до гостиницы, где он жил. Потом попросил денег у Елены, не говоря ей, для каких целей – и купил пистолет. Далее я выслеживал его, хладнокровно и спокойно, не имея в душе ничего, кроме сознания, что я обязан уничтожить этот сгусток зла. Я не считаю себя убийцей. Убить можно человека, а это существо я не считал человеком. Да, я подстерег его, по иронии судьбы, на том самом мосту, где он инсценировал свое самоубийство. Окликнул его, подошел и выстрелил. Никогда не забуду это выражение крайнего удивления в его глазах – он настолько привык к безнаказанности, что даже не подозревал, видимо, что его кто-то так сильно ненавидит – и что возмездие однажды придет за ним. Впрочем, дело не только в ненависти. Я хотел бы покоя для своей мамы, она натерпелась мучений за свою жизнь с Зуевым. Она ждет ребенка, и я хотел, чтобы и она, и этот ребенок, и моя сестра жили под великодушным покровительством моего отчима - и не мог допустить, чтобы они снова попали в злые руки бездушного негодяя. Мое алиби было мнимым – я не был в тот вечер у Елены, моя мама объяснялась с ней без меня. Но Елене не пришлось лжесвидетельствовать. Мой расчет оказался верен. Хотя риск был, но все обошлось. Ваш человек, г-н Коробейников, был очень деликатен, и, спросив у Елены, была ли здесь в четверг моя мама, постеснялся спросить, а точно ли там был и я. Меня там не было – я был в другом месте. Я пишу это письмо, сидя в поезде, который уносит нас по направлению к Вене. Сейчас ночь, Елена спит, и даже не знает – кому я пишу и о чем. Письмо я брошу в ящик утром, когда мы уже будем по ту сторону границы...» - Помните Шумского? – спросил Штольман, обернувшись к Анне. - А что вы его вдруг вспомнили? - Да так... Тогда я мог бы его преследовать – но отпустил. Дорогая, сделайте одолжение, – он протянул ей письмо, - бросьте это в камин...