Литовский мальчишка с царапинами на щеках

Белов не пошёл на тренировку: колено болело по-страшному. Сева, внимательно осмотрев его, доложил Гаранжину, что лучше было бы дать Сергею отдохнуть хотя бы денёк. Гаранжин согласился, но заставить Белова сидеть в общежитии было невозможным. Он рвался на тренировку вместе с другими. Только бы остаться в зале, только бы следить за игроками, чувствуя себя частью чего-то большего! Но упертый Сева велел Белову лежать в постели, не вставая и не травмируя поврежденный мениск. Нехотя Сергей остался. От нечего делать стал читать, слушать музыку и иногда листать журналы, лежащие на тумбочке Модестаса. Правда, как жаль, что их владельца не было рядом. Наверняка, сейчас Паулаускас бежит по площадке, рассекая воздух, расчищая себе дорогу; бежит легко, лишь касаясь кончиками пальцев ног досок и так же легко, будто инстинктивно ловит мяч и забрасывает его в корзину. Модестас был красив. Неимоверно, невероятно красив. Это Белов признавал, а потому не понимал, почему все девчонки так любят именно его? Почему именно у него просят автографы и смотрят такими наивно влюбленными глазами, что невольно становится как-то неловко. Ведь Модестас обаятельнее, харизматичнее. Ведь он… Сергей смотрит в окно, стараясь подобрать нужное слово, но не может. Просто Модестас лучше. Жаль, что не все могут понять это, но факт оставался фактом — он просто был лучше. Даже его взрывной характер ничуть не портил его образ, образ немного заносчивого, но привлекательного мальчишки, осознающего свою красоту и уникальность. Почему мальчишки? В душе Модестас был именно таким: немного грубоватым, прямолинейным, полным неопределенностей. И его вспышки, его импульсивность — это все от мальчишки. Но это было не плохо, а хорошо. Будь он юношей или мужчиной — это было бы слишком скучно. За этими бесконечными мыслями, чтением и размышлениями Сергей не заметил, как прошёл день. На горизонте уже заалело уставшее солнце, когда дверь комнаты резко отворилась и внутрь вошел он, как всегда раздраженный, искрящийся и с огромным белым пластырем на лбу. — Добрый вечер, — поздоровался Сергей и отложил книгу в сторону. Модестас ничего не ответил. Лишь нарочито громко, с бессилием бросил у порога кроссовки, так же дерзко скинул с плеч куртку и прошел внутрь. Он присел на кровать и огляделся по сторонам, будто был в чужом доме. Невольно багряно-алый луч неровным мазком лег на его щеку, блеснул в глазах. Паулаускас поморщился и отвернулся. Выглядел он помятым и растерянным: рыжие волосы небрежно спадали на лоб, рукав футболки был задран, на костяшках пальцев багровели твердые мозоли. Но Сергею не давала покоя белая повязка на его гладком высоком лбу. Но спрашивать о случившимся было бесполезно. Модестас обычно сам выкладывал все Белову. А если и не выкладывал, то Сергею не следовало это знать. — Кому как, — язвительно, с грубой насмешкой ответил он. Паулаускас это любил. Все эти остроты, колкости, издевательства. Без этого он жить не мог. Это было частью его души, то, что было в нем с рождения. — Как тренировка? Тут Сергей ловит взгляд карих, с бархатным блеском глаз на себе и невольно притупляет взор. Почему-то его вопрос показался ему сейчас таким глупым, таким неуместным. — А ты не видишь, что ли? — тем же циничным тоном спросил Модестас и ткнул пальцем на лоб. — У меня еще царапины на щеках и носу. Или ты не заметил? Белов тяжело вздохнул. Была еще одна причина, почему он так хотел остаться сегодня в спортзале. Модестаса нужно контролировать, сдерживать, когда это нужно, вручную выставлять границы. Ведь надо не забывать — он мальчишка. А мальчишки не всегда могут вовремя взять себя в руки. — Подойди, я посмотрю, — снисходительно, словно мать, позвал его Сергей. Модестас встал, громко прошлепал босыми ногами по полу и сел возле Белова. Тот приподнялся, подвинулся к нему поближе и обхватил теплыми сухими пальцами горящее лицо литовца. И правда: на щеках красными полосами алели три царапины, а на носу, будто краской, было нарисовано рубиновое пятно запекшейся крови. Сергей непроизвольно провел пальцем по «боевым ранениям». — Модя-Модя, — укоризненно прошептал он. Модестас дернулся, освобождая свое лицо от чужих рук, и отвернулся. — Это Белов всё, — с глухой злобой в голосе прошептал он. Сергей не стал спрашивать подробностей. Наверняка, все было как обычно: кто-то совершил малюсенькую, крохотную погрешность, на которую Модестас мгновенно среагировал и тут же взорвался, начал шипеть и напоминать всем, что он не просто мальчишка, а самый лучший литовский мальчишка в целом мире, и что Литва — его Родина. Конечно, для Сергея Модестас был таким, но для окружающих, к сожалению, нет. — Это потому что ты не пришел! — вдруг взъелся он. — Когда ты рядом, то я… Модестас запинается. Его скулы алеют. Он нервно проводит по ним рукой и наклоняет голову ниже. — То я никого не трогаю, и они меня, — помолчав, он продолжил. — Этот выскочка начал первый. Я молчал сначала. Потом не выдержал — ударил. Он про Литву наговаривал, понимаешь? — Понимаю. — Придурок, — уже с открытой ненавистью и презрением в голосе произнес он. Сергей вспомнил образ скромного Саши Белова, с грустными глазами и непослушными кудрями волос. Ладно бы Модестас взъелся на Едешко. Тот иногда раздражал и самого Сергея. Но с Сашей — это было так глупо, так необдуманно. Белов в который раз корит себя за то, что не пошел в зал и строго сказал. — У него сердце больное, не забывай. — И что? И что, что у него сердце больное? — прорычал Модестас. — Он меня посылал куда подальше. Сказал, езжай к своим предателям! Однако теперь сплоховал и Саша. Сколько раз Сергей говорил ему не болтать таких вещей при Паулаускасе, как бы тот ни раздражал игроков. Но в последнее время его никто не слушал. Никто. Даже Модестас. — А что дальше? — передразнил его Паулаускас. — Пришел Гаранжин, оттащил меня от него, отругал. — Ты-то его не сильно побил? — Его? Сразу о нем! — вновь вспыхнул он и покачал головой. — Нет. Это он меня. Сергей покачал головой и положил руку на плечо Модестасу. Оно немного подрагивало. Бедный обиженный ребенок. Его самолюбие здорово царапнули сегодня. Белов должен злиться на него, должен отругать, ведь он-то знал, что Модестас всегда начинает первым. Но непослушное сердце Белова напрочь отказывалось следовать глупым установкам разума. Сергей притянул Модестаса к себе ближе, а сам подтянулся к нему. Разум упорно твердил, что нужно скорее отругать этого бесшабашного хулигана. Но сердце умоляло поцеловать его раны. Однако так нельзя. Белов вовремя отстранил лицо от пылающей щеки. Модестас, почувствовав горячее дыхание на шее, обернулся и невольно усмехнулся. — Ну, где мои нравоучения? — насмешливо, но без злобы спросил он. — Ты пришел за ними? — неожиданно для себя парирует Белов. — Несколько часов без них и мне уже плохо, — усмехнулся Паулаускас, и кривовато, неумело улыбается. Губы Белова, всегда поджатые и строгие, тоже начали подрагивать и робко тянуться вверх. Рука на загорелом сильном плече сильнее сжала его. Эта близость дурманила разум, и Сергей, уже не контролируя себя, забываясь, тянется губами к свежей царапине и нежно касается её. Как глупо, как наивно, как по-детски. Он целует мужчину. Целует того, кому сам говорил, что здесь никто никому не будет ранки целовать. А сам с трепетом скользит по покрасневшим линиям. — Ты… — лишь сдавленно шепчет Модестас. Он громко вздыхает. От него веет чем-то терпким, летним, душистым, почти девичьим, но всё-таки знакомый запах мужского тела перебивает все эти нотки. Модестас убьет его. Он обзовет его всеми известными ругательствами на русском и литовском. Гордые литовские мальчики не любят простых русских баскетболистов, как бы тепло те к ним не относились. Уж так устроены эти странные создания. Но у всего были исключения. Должны были быть. Целуя ниже, опускаясь к кончикам губ, Сергей внутренне молился, чтобы Модестас был исключением. Но он не был. Слишком высокомерен и возвышен или… Или нет. Сергей чувствует, как чужие руки грубо притягивают его к себе, почти вжимают в себя, как его губы накрывают чьи-то другие: горячие и сухие, с твердой корочкой запекшейся крови. Белов не знает, куда деть неуместные и ненужные руки, но те невольно переплетаются с другими пальцами, и эти пальцы сжимают его кисти, крепко, намертво. Модестас упрям и напорист. Он толкает Белова на постель, заставляя утопать в подушках, нагибается над ним, целует уже со взрослой, недетской страстью, трется белым бинтом о лоб Сергея, а разбитой коленкой о его ногу. Отрываясь, чтобы перевести дыхание, Модестас шепчет что-то на литовском. Сергей знал — он говорил на своем языке в особо напряженные моменты. И сейчас он был под таким напряжением, что тысячи лампочек, горящие в его глазах безумным блеском, готовы были лопнуть в ту же секунду. Слегка приподнявшись на локтях и нависнув над Сергеем, он вдруг спрашивает. — Ну, где мои лекции? Спрашивает очень ломано, как будто никогда не учил русский. Это от нервов. Модестас дышал тяжело, громко, с еле слышными хрипами в сильной груди. Сердце его бешено билось в быстром темпе. Это Белов чувствовал потому, что горячая грудь Модестаса накрывала его тело. Быстрые и громкие удары его сердца отдавались толчками где-то внизу Сергея. Какой там номер статьи за мужеложство? Еще немного, и всё пойдет, поедет, поскользит дальше. Что же они творят, черт побери? — Паулаускас! Тебя Гаранжин зовет! — раздался из коридора приглушенный крик Севы. Модестас спрыгивает с кровати, ругается себе под нос, поправляет растрепавшиеся рыжие волосы. Взглянув в зеркало, он вновь примеряет на себя маску дерзкого и равнодушного хулигана. На ходу натягивая кроссовки, чуть ли не падая, Модестас оборачивается на Сергея, смотрит на него исподлобья, и с бешеной, почти сумасшедшей улыбкой и шепчет. — Я еще вернусь за твоими нравоучениями. Щелчок двери. Взгляд лукавых карих глаз. — Придумай что-нибудь поинтереснее. Дверь за ним громко хлопает, а Белов обессилено обмякает в постели. Однако, ему будет весьма сложно жить дальше с этим мальчиком-исключением.