глоток вместо линии

мирон впервые замечает, что ему пиздец, когда слава больше не смотрит на него. совсем, старается избегать на общих тусовках батлов, взгляд его вечно находит что-то интереснее, чем мирон. мирон понимает, но мириться с этим не хочет. его нельзя не замечать — у него ж сердце остановится, как у собаки, оставленной хозяином окси понимает, что наделал кучу разной по уровню хуйни в своей маниакальной фазе, и теперь должен расплачиваться за это в депрессивной. только биполярочка его и любит, только она всегда рядом, всегда на месте мирон думает, что его место — на коленях карелина, когда видит его фотки из тайланда — он там со своей девушкой, потому что не он мудак, продолбавший своё спокойствие и надежду на взаимность в череде шлюх, баров, дорожек на стекле и цветных таблеточек. мирон не наркоман, просто тогда нужно было забыться любым способом. книги не спасали, делали только хуже. оно началось внезапно, сразу после баттла — там были эти красивые глаза и какой-то пиздливый пацанёнок, который почему-то оказался во вкусе охры, затем были эти обидные слова, действия тот поцелуй, когда им было нечего терять, когда окси был наполовину дым, на другую половину — чистый спирт сначала всегда был глоток — что-то жутко горькое и алкогольное — мирон заменял наркотики алкоголем, отказывался от гостевых, но пил, много-много пил а потом много-много блевал смесью выпитого в грязном толчке 1703, думал, думал, думал, затем блевал собственными мыслями в заметки айфона, потом блевал ощущениями и чувствами на рудбоя в конце концов глоток вместо дороги переходил в спасительное глоток вместе с дорогой нос был белый, жгло невыносимо, вниз по горлу пробиралось горькое зелье, но мирону уже было всё равно слава карелин победил — мирон готов встать на колени, готов предложить руку и сердце, готов прописать в своей квартире, да что угодно, лишь бы славка вылез нахер из его лысой башки, как и тот ебанутый поцелуй в подворотне, как и все чувства и мысли, как картинка, где окси сидит на сильных широких и тёплых бёдрах мирон янович решил, что еда ему не нужна, мирон янович не выходил из дома и не писал ничего в соц сети, зато регулярно пересматривал батл и кликал на музыку гнойного — он ненавидел себя за то, что ему зашла музыка чисто за отношение к исполнителю мирон знал, что большая часть этих песен была про него и для него, но когда слава бился о стены, когда сжимал челюсть фёдорова так жестко, словно хотел оставить себе в качестве трофея — что он испытывал? было ли это завистью, ревностью, чем-то, что ещё хуже? слава не думал о страданиях мирона, в этот раз они удачно поменялись ролями демоны в голове хохотали «сука, пиздец ты лох, захотел, когда уже не сможешь получить» рудбой виновато смотрел в телефон и крепко-крепко обнимал на прощание, когда выходил из уже их квартиры, мирон целовал его по-дружески в щёку, потому что хотел хоть какого-то тепла он крошил свои мысли и остатки чувств на мельчайшие частицы, ровнял золотой кредиткой славиной веры, на которой был нулевой баланс, по стеклу и снюхивал одним резким движением — чтобы сразу, чтобы наповал мирон ещё никогда не триповал просто от мысли о человеке, но, видимо, его время пришло попал ты, старый дурак, доигрался, теперь и операция по замене сердца не поможет а где теперь твой славочка, тёплый, бойкий, мёртвый, ласковый? рудбой наблюдал со стороны, не пытаясь вмешиваться во внутренние разговоры оксимирона. он вернулся уже полчаса как, а мирон сидел в том же положении, что и четыре часа назад, когда охра его оставлял (если бы не получилось уговорить ванечку, возможно, не приехал бы и винил себя всю жизнь) но ванечка окси ненавидел ещё с тех пор, когда думал, что они с ваней встречаются; плюс к этому накладывалось славино гниение изнутри ради одной лысой истерички (хотя они оба понимали, что первично) лысая истеричка гнила изнутри и жрала саму себя в разы быстрее, потому что таблеточки перестали приносить облегчение, мирон стонал и бился в кровати пока слава вернулся со своих морей-океанов, от окси остался лишь иссохший труп, но нестрашно, гнойный всегда говорил, что его хуй — любитель мертвечины все вокруг знали, что мирон убивает себя в своей белой больничной квартирке, и даже ваня рудбой, который плотно ухаживал за останками тела короля русрэпа, не верил, что это можно исправить оксимирон говорит: не пытайся лечить меня, я здоров и не ранен оксимирон говорит тоже: мне нужен врач, лучше на дом и немедленно а сейчас нужен был не доктор, а один мудак, который так и не смог перенести ебливую улыбку окси так много дней назад мирон ощущал внутри себя все чувства, на которые был хоть немного способен, и они жрали его, как трупные черви, выжирали на подкорке славаславаславаслава когда у тебя маниакальная фаза, ты не можешь нормально осознать то, что происходит для осознания есть депрессивная фаза, которая медленно наполняет жизнь и голову подопечного ядом они столкнулись в баре: мёртвый мирон и живой славка; их поцелуй был больше похож на сплетение двух ядовитых змей в том же переулке вот он — мирон янович, пустой, послушный, готовый на всё ради шанса, готовый опять отрубить доверие, словно сердце вырвать. опять. вот он — славка, растерянный и неверящий за его отношения с девушкой он даже успел подумать, что сможет забыть окси, но хуй там плавал в квартире неожиданно светло даже для белых ночей, окси секунд десять рассматривает в окно город, прежде чем повернуться к славе обратно — понимаешь, я не знаю, что на меня нашло, — но тёплая рука, пахнущая мылом, не даёт кончить славин взгляд невозможно прочитать, но глаза тёмные, дикие, такие, что мирона ведёт тут же тёплая рука оглаживает ключицы, выпирающие рёбра и ровные бока и опускается — пожалуйста, нет, пожалуйста, — слава опускается на колени, преклоняет голову перед всё ещё своим божком, не слушает его лепет, воспринимает его голос, как музыку — ты мне нужен, я мудак, но я из-за тебя заживо сгнию, просто не беги от меня, не надо, не делай этого, — слава пробует член на вкус, облизывает длинным движением — он словно молится — я не знаю, я всегда тебя видел, всегда замечал, поцеловал тогда…ебаная биполярка, которой можно заткнуть всё на свете, славочка, ох, пожалуйста, нет, — слава берёт в рот неуверенно, хотя и не в первый раз, но сегодня впервые перед ним его падший к ногам бог, и ему больше ничего не нужно. и уж тем более его согласие гнойный почти уже даже не уверен, нужен ли ему этот падший божок, но былые чувства сносят как цунами, и он ни о чём не может думать, кроме этих ебаных коленочек сука, ещё как нужен забирайте пыль от самооценки, у них обоих ничего не осталось

я смеюсь, но всё же мне грустно я люблю тебя сегодня, но завтра может ли похолодать?