Непростительно

Я проснулся от колких солнечных лучей, которые легко пробивались сквозь тонкий тюль, падая мне на лицо. Я повернулся со спины набок и увидел ее. Ненавижу. Как же я ее ненавижу. Ненавижу эту женщину. Вернее было бы сказать девушку, ведь Яна была совсем молода, но у меня просто не поворачивался язык, потому что в данное слово – «женщина» – я вкладывал все его негативное значение. Женщина как символ разрушительницы судеб. Она лежала на спине, как пару секунд назад и я, ее руки были где-то наверху, по бокам от подушки. Ее длинные светло-русые, почти что пепельные волосы, которые она ночью убирала на одну сторону, чтобы не мешать мне спать, волнами покоились, свисая вниз с кровати. Яна была до груди накрыта своим отдельным одеялом. Мы спали под двумя разными одеялами, потому что я не хотел даже во время сна прикасаться к ней. Не хотел ощущать ее омерзительное тепло. Я приподнялся и с презрением посмотрел на спящее, умиротворенное лицо своей жены. Ее длинные черные ресницы слегка подрагивали, а под веками происходило быстрое движение глаз, как это бывает, когда сон особенно беспокойный. Но меня все же не волновало, какие сны могла видеть моя жена. Даже можно выразиться так: мне было глубоко фиолетово на то, что происходит с ней не только во сне, но и наяву. Я попытался осторожно пролезть через Яну, чтобы она даже не шевельнулась от мысли, что ей необходимо проснуться. На этот раз у меня получилось, хотя обычно я задевал ее коленкой или локтем, и та открывала свои огромные зеленые глаза, наполненные смятением, которое свойственно человеку, проснувшемуся в чужой обстановке. Перелезать через нее было крайне тяжело, потому что я был слишком высок и из-за этого неповоротлив. Мой рост составлял почти два метра. У меня были длинные ноги, движение которых было весьма трудно контролировать в такие моменты. Однако я старался четко улавливать каждое движение спящей супруги, которая могла в любой момент проснуться. А мне так этого не хотелось… За тот год, что мы живем вместе, мое лицо сильно поменялось. Проходя мимо трюмо с зеркалом, я в очередной раз подметил для себя, что стал старше на года три-четыре. Это все из-за мимики, которая почти не менялась за все то время, что я живу с Яной. Выражение моего лица всегда было утомленным, печальным с нотками искреннего флегматизма или же искажалось гримасой злости и отвращения. Других вариантов, как правило, не было, и все же в моей жизни была одна большая радость. То, что делало меня иногда счастливым, несмотря на лютую ненависть к жене. Я прошел по коридору в соседнюю комнату, вошел туда. Комната с нежно-голубыми обоями и светлым паркетом лучилась светом. Рядом с окном стояла белая детская кроватка, в которой лежало мое счастье. Мой сын. Я подошел к кроватке и заглянул туда: Максимка лежал, дрыгая ножками, и чему-то улыбаясь. Он обсасывал, пытаясь кусать, какую-то погремушку. Видимо, это и веселило его. Максимка всегда просыпался раньше меня, в какую бы рань я ни вставал. Но ночью его сон был крепким. Когда я только забрал его и Яну из роддома и перевез в свою квартиру, то частенько по ночам наведывался в детскую комнату и наблюдал за тем, как спит мой сын. К тому же это был идеальный повод, чтобы не лежать рядом с Яной, ведь вначале нашего сожительства моя ненависть была еще хуже, чем сейчас. Сейчас я постепенно учился усмирять свою злость по отношению к жене, но давалось мне это непросто, поскольку она разрушила мою жизнь. Взяв Максимку на руки, я уселся в желтое кресло, которое стояло рядом с кроваткой. Малыш начал смеяться и двигать ручками. Я заулыбался. Было приятно смотреть на то, как растет мое чудо. Растет мой сын. Мой первый и единственный сын. Это ведь часть меня, возможно, в нем есть и частичка моей души. Моя плоть. Моя кровь. Внезапно в коридоре послышались легкие шаркающие шаги – то была Яна. Улыбка тут же испарилась с моего лица. Я гневно уставился на дверь, которая приоткрылась. Показалась заспанная Яна. – Почему ты подорвался? Максимка плакал, да? А я не услышала… Ложись, я побуду с ним. – Ее голос. Ее мерзкий, ужасный голос. Хуже всего было то, что она пыталась являть собой саму миловидность и уступчивость, покорность. Конечно же, по словам моего лучшего друга она и была такой: доброжелательной, заботливой, любезной. Но я не хотел признавать это как правду о ее характере. Никогда не хотел. – Не надо… – сквозь зубы раздраженно процедил я. – Я сам. Ложись спать. – Но я могу помочь… – Яна окончательно вошла в комнату и встала посередине. Я оценивающе пробежался по ней глазами. Миловидная? Кроткая? Да провалилась бы она к черту! В один миг целый год, когда я пытался подавлять свою злость, растворился в пучине вулкана моих негативных эмоций. Я почувствовал, как дыхание мое стало учащенным и свирепым. Яна тоже не оставила это без внимания. Ее лицо приняло вид обиженной маленькой девочки, и она отступила на два шага назад, а затем и вовсе удалилась из комнаты. Тогда мне полегчало, но ненамного. Из-за нее моя жизнь стала сущим адом, если не считать того, что у меня появился Максимка – мой лучик света и моя надежда. В остальном моя жизнь была наполнена кошмарными днями, которые разбавляла лишь работа с отцом в его автомастерской. Денег у нас было достаточно, на это я не смел и жаловаться. Нужды наша семья не знала. Одной проблемой было меньше. Мне просто повезло, что я успел отучиться, успел наработать трудовой стаж к своим 25 годам, и что отец принял меня к себе на работу. Но мне не повезло в личной жизни, ведь я лишился своей любимой девушки, с которой как раз таки и хотел создать семью. Я даже сделал ей предложение, когда был на несколько лет помладше, но со свадьбой мы не спешили – хотели пожить для себя. Мне просто было хорошо с ней. Боже, я никого не любил так, как Алину. Она была для меня всем. Я обожал ее, буквально боготворил. Хотел для нее только самого лучшего. А как она любила меня? Безгранично… До меня в ее жизни не было ничего хорошего. Ее прошлое было одним из тех, о котором говорят «забудь и не вспоминай этот кошмар». И я стал ее заслуженным и долгожданным забвением, принеся ей счастье любви. Мы были так близки и проводили почти каждый свободный денек вместе. Алина воплощала в себе мой персональный идеал девушки. Мне завидовали. Мне по-настоящему завидовали, называли счастливчиком, что такая красавица и умница выбрала меня. Я и был счастливцем. Я был… так доволен нашей с ней жизнью. Она делала для меня все, и мне хотелось верить в то, что это навсегда. И я верил, но… Но она ушла. Ушла по моей вине. Ушла, ненавидя, потому что я не смог сдержаться под действием алкоголя и марихуаны. И Яна воспользовалась этим. Яна была девушкой моего лучшего друга Стаса. И я, и Стас – оба мы знали, что Яна неровно дышит ко мне. Будучи подвыпившей, она не раз признавалась в этом Стасу, но он любил ее почти так же, как я любил Алину, а потому спускал ей все с рук, стараясь забывать о подобных вспышках правдолюбия Яны. Я же просто советовал ему поскорей оставить такую девицу, потому что это было несерьезно с ее стороны. В тот вечер, вечер, который я до сих пор вспоминаю с содроганьем, я изрядно выпил. Алина тогда осталась дома, не пошла со мной к Стасу, потому что она знала, что мы будем много пить, а она не переносила пьянство. Она попросила только позвонить ей, как только я буду у себя дома, чтобы она не волновалась. Так было всегда. Но той ночью я так и не позвонил ей… Я был не в себе. Я, в почти полуобморочном состоянии, завалился в пустующую комнату в квартире Стаса. С ним же остались какие-то его друзья, их подруги… и, как я думал, Яна. Но она пошла за мной. Я смутно помню, что происходило в тот вечер, но одно я запомнил точно: как Яна сладострастно стонала, сидя на мне. На мне – парне, у которого были спущены штаны, и который не мог контролировать свое тело. Я всю свою жизнь думал, что изменить будучи пьяным невозможно, потому что в такие моменты твой мозг отключается, а вместе с ним и перестает работать тело. Я всегда думал, что отмазки парней, где они прикрывались алкоголем, всего лишь бред. Но вот и я сам испытал это на себе. Очнулся я только в обед, все еще в квартире Стаса. Яны рядом не было. И я было подумал, что мне привиделась алкогольная галлюцинация, что я просто увидел сон, который был ужасен во всем, но нет. Я вернулся домой. Позвонил Алине. Она был немного сердита из-за того что я не предупредил ее о том, что останусь на ночь у Стаса. Она частенько злилась, когда я не говорил ей о чем-то подобном. Но оно было и верно. Я объяснился, извинился, и мы решили, что вечером она придет ко мне, что мы проведем вечер и ночь вместе, как часто это и делали. Все было нормально. Уже минуло три с лишним недели после той вечеринки. Я даже пообещал себе, что больше не буду так пить, дабы не видеть таких странных и пугающих галлюцинаций, которые запросто могли выбить меня из колеи. Но в один роковой день мне позвонил неизвестный номер. Мы с Алиной были тогда вместе в моей квартире. Я не мог взять трубку и попросил ее. Она, как ни в чем не бывало, подошла к телефону, взяла трубку. Я был занят с ноутбуком, но я прекрасно мог видеть, как менялось выражение ее лица во время разговора. – Алло? Кто это? – Любопытство. – Кто-кто? – Настороженность. – И что? – Раздраженность. – Что?! – Изумление. – Что, прости?! – Шок. Я встал. Оторвался от ноутбука. Подошел поближе и протянул ей руку, чтобы Алина дала мне мой телефон, но она ударила меня по руке. Это был не просто девичий шлепок из серии «уйди, противный», это было что-то основательное и очень неприятное. Будто бы мать дала мне пощечину за то, что я смертельно оскорбил ее. Алина. Ударила меня. По руке. Я отпрянул. Удивился. – Что ты несешь, курица?! Ты совсем обалдела?! – Ярость. Я испугался. Мне не нужно было больше ничего слушать. Я понял, кто звонил, и что говорил. Это была Яна. И то, что произошло в тот вечер, не было пьяным бредом. – Он бы не сделал… Нет! – Отчаяние. – Нет!!! – Дикость. Алина швырнула телефон в меня, и я еле успел увернуться. Затем она стремительно вышла из комнаты, прихватив свою сумку. Она рыдала. Рыдала так, как обычно рыдают на похоронах своего любимого мужа импульсивные женщины. Я погнался следом, схватил ее сзади и стал умолять. Я даже не пытался ничего объяснить, я просто умолял ее понять меня. Простить. Она даже слушать ничего не желала. Она рвалась, кидалась в разные стороны. Кричала. Оскорбляла меня. Я пытался преграждать ей путь уже перед ней. – Ненавижу!!! – вопила в безумстве она. Когда я упал на колени перед ней и сам стал чуть ли не плакать, она на секунду остановилась, чтобы заглянуть мне в глаза. Этот жуткий взгляд больших карих глаз я никогда не забуду… Она смотрела на меня словно я был вестником ее смерти, словно я забрал ее душу и испепелил в своих смертоносных руках, будто я раздавил ее, уничтожил, не оставив никакой надежды на жалость. Алину трясло. Трясло так, словно по ней пустили мощный ток. Я держал ее за ноги, чуть ниже колен, и ощущал это. Эту последнюю дрожь ее тела. После этого она занесла ногу и ударила меня по лицу коленом со всей силы. А после вышла из квартиры. Я хотел догнать ее, но удар был настолько сильным, что я подняться не мог. Она никогда не била меня. Только если в шутку. Но я не помню ни одной даже серьезной пощечины от нее. Как бы сильно я ни косячил, она никогда не поднимала на меня руку. Просто не позволяла себе. Тем же вечером я пытался дозвониться до нее. Но она заблокировала меня везде, где только можно. Я места себе не находил. Ощущал себя полнейшим подонком и последней мразью. Я слишком хорошо знал Алину, а потому прекрасно понимал, что все это для нее означает. Сокрушительный конец. Я молился только об одном: лишь бы она ничего не сделала с собой. Зная эмоциональность Алины и ее душевные проблемы, я неистово боялся ее реакции. Она просто вычеркнула меня из своей жизни. Она даже не стала ничего писать мне, как делала это обычно, когда мы ссорились. Но это была не ссора. Это был самый настоящий разрыв. Разрыв, который спровоцировала эта стерва. Яна. Я связался с Яной только спустя неделю, хотя она пыталась неоднократно писать и звонить мне все это время. Всю эту неделю я безудержно пил. Пил то, что никогда бы не стал пить. Водку. Пил взахлеб. Мне хотелось сдохнуть от алкогольного отравления. Из всей этой вакханалии меня вывел Стас, который заявился ко мне в конце недели, и рассказал о том, что Яна беременна от меня. Она рассказала Стасу, как все было, что она не смогла удержаться, и что она очень виновата. Она воспользовалась моей беспомощностью и моим непонятным состоянием, чтобы получить то, о чем мечтала. Секс со мной. Ей всего лишь хотелось ощутить меня. Мое тело. Сам же Стас был тоже не в самом лучшем настроении. И хотя он не думал даже раз упрекнуть меня, я все-таки видел по другу, насколько ему противна вся эта ситуация. Я перестал пить, немного протрезвел и позвонил Яне по своему разбитому телефону. Она подошла сразу, но разговор был недолгим. Она решила оставить ребенка, но меня она не заставляла что-либо делать: жениться, помогать, обеспечивать – ничего. Она просто поставила меня перед фактом. Мне пришлось рассказать обо всем родителям. Они долго корили меня и даже до сих пор они вспоминают обо всем этом с осуждением. Родители возмущались, потому что рассчитывали, что Алина станет моей женой и частью нашей семьи. А теперь им приходилось очень быстро привыкать к новой невестке. Вопрос о женитьбе не обсуждался, потому что решение было само собой разумеющимся. Да. Я не мог оставить своего ребенка без отца. Как бы я ни ненавидел Яну, на ребенке это отражаться не должно было. Он должен был расти в полной семье, где есть и мать, и отец. Со Стасом мы стали общаться очень редко, хотя это не отменяло того, что мы оставались лучшими друзьями. Но я знаю, что и ему, и мне было невыносимо от произошедшего. Невыносимо и больно. Наши же отношения с Яной больше походили на деловую и сухую сделку. Она дает мне ребенка, я даю ей себя рядом с ней. Конечно же, ничего более между нами не было. Мы даже не отмечали свадьбу. Просто расписались и купили самые простые обручальные кольца. С ее родителями я виделся от силы раза три за все время. Они не любили меня – я не переносил их, и никто этого не скрывал. Восемь с половиной месяцев я жил на автомате. Жил в прострации. Все это время я тосковал по Алине. Мечтал только о том, чтобы встретиться с ней. Яна пыталась все это время понравиться мне, но у нее ничего не получалось. В конце концов, она сдалась, потому как видела, о ком в действительности я думаю 99% всего своего времени. Помню, когда она была на пятом месяце беременности, мы сидели в гостиной. Она смотрела какой-то фильм на планшете, а я читал книгу. Любимую алинину книгу, которую она дала мне как-то почитать, но у меня все не доходили до нее руки. После разрыва она не стала забирать ничего своего, что осталось у меня. Я сложил все ее вещи в отдельную коробку и очень трепетно относился к ним, иногда вечерами сидя, перебирая и трогая то, что принадлежало моей Алине. Пару раз даже плакал но так, чтобы Яна не видела. Не хотелось ни перед кем показывать свою слабость. А эта книга. Книга. Была самым живым предметом в моей коллекции, посвященной Алине. Я еще не один раз после этого перечитывал ее. – Ты все еще тоскуешь по ней? – неожиданно спросила Яна. Я метнул в ее сторону злостный взгляд и ничего не ответил, сердито поджав губы. Да как она смеет задавать мне такие личные вопросы?! Ее это не касается. – Никита, я хочу, чтобы ты знал, что я очень виновата. Я не думала, что все так получится. Что все сложится именно таким образом. Я всего лишь хотела… Не знаю… Я тоже была пьяна и просто пошла на поводу у своих слабостей. Ты понимаешь меня? Я опять промолчал. Я не собирался с ней говорить об этом. Только я почувствовал, как защипало глаза от подступающих слез. – Ты меня ненавидишь. Я знаю. И мне горько, что я ничего не могу с этим сделать… – она заплакала. Я не выдержал. Захлопнул книгу и просто вышел из комнаты, так ничего и не сказав. Выходя, я даже не обернулся, чтобы посмотреть на свою беременную жену. Еще больше я ненавидел Яну в моменты, когда она плакала. А плакала она во время беременности часто. Я переживал только о том, как бы ее нервное состояние не сказалось на ребенке. На саму Яну мне было плевать. Как-то, лежа ночью в позе солдатика на спине рядом с ней, я мечтательно размышлял о том, как было бы прекрасно, если бы она скончалась во время родов. Хоть умом я и осознавал, что так думать нехорошо. Так думать нельзя даже о злейшем враге, но… я ничего не мог с собой поделать. Мысли, как искусительницы, сами закрадывались ко мне в голову и устраивали там свой порядок. Я также много раз прокручивал у себя в голове сценарии, как я мог бы вернуть Алину. Но мой взгляд тут же невольно падал на обручальное кольцо на моей правой руке, и я тут же отметал все мысли, потому как ни для меня, ни для Алины ее роль любовницы была неприемлема. На девятом месяце, когда Яна оказалась в роддоме, я почти не навещал ее. К ней приезжали только ее многочисленные подруги и родители. Даже мои отец и мать приезжали к ней чаще, чем я. Мама постоянно ругалась, что я слишком пренебрежительно отношусь к своей жене. На это я отвечал ей только: «Она не жена мне. А якорь, из-за которого я иду ко дну. Моя настоящая жена сейчас далеко от меня». И это было правдой. Алина переехала из родительского дома почти сразу, как мы расстались. Естественно, я пытался искать ее, допытывался у ее малочисленных подруг, где я могу ее найти. На это меня жестким образом посылали. Неудивительно, что до них дошла вся эта грязная информация насчет моего проступка. Даже сейчас, спустя почти два года, я все равно очень сильно хочу увидеть Алину. Хочу – не то слово. Скорей страстно желаю. Ведь мне о ней неизвестно ничего, кроме того, что как-то рассказал мне Стас. Полгода назад Алина виделась с ним. Спрашивала про меня. Даже после того, что я сделал, она беспокоилась о моей жизни. Боже… какой же я идиот! Стас сказал, что Алина сейчас живет с каким-то парнем. Он был влюблен в нее почти пять лет, но она не отвечала взаимностью, хотя из всех ее знакомых он был самым приличным и интеллигентным. Она все так же рисует. Много рисует. Говорит, что рисунки помогают ей забыться. Рисовала она чертовски хорошо. Мне, во всяком случае, очень нравилось. Некоторые ее рисунки, где изображен я или мы с ней вместе, до сих пор хранятся в моей заветной коробке. Это мои персональные иконы. – Как она выглядит? – это был мой главный вопрос. Я хотел хоть ненадолго ощутить призрачное присутствие Алины. Но для этого мне необходимо было визуализировать ее внешность. – Плохо. Бледная. Худая. Синяки под глазами. Курит. – Как-то слишком встревоженно проговорил Стас. – Курит? – я был в шоке. Алина никогда в жизни не курила. Я всегда радовался, что эта пагубная привычка, поразившая множество девушек, обошла ее стороной. – Да. При мне выкурила две сигареты. – Этого не может быть! – я сокрушался. До чего же я довел ее?! Я ублюдок! – В общем… мне пора. Так, ничего особенного не сказала она. Спросила только про тебя. Но тебе там ловить нечего. Серьезно, Никит, даже не думай. Она никогда не простит. И Стас ушел, оставив меня наедине с моими жуткими домыслами и моим личным осуждением, самобичеванием… самоуничтожением. После этого разговора я неделю был в апатии. Даже на работу почти не выходил. Отец уже грозился, что уволит меня, если я и дальше продолжу предаваться меланхолии. Яна в те дни не подходила ко мне, потому как я каждый раз срывался, стоило ей очутиться рядом со мной. Только Максимка возвращал меня изредка к жизни. Сына я любил так, как любил, пожалуй, Алину. Это была та самая теплая, нежная и преданная любовь, которую я подарил своей милой Алине. И теперь я мог дарить ее только Максимке. Единственное, что меня раздражало, так это то, что Максимка любил Яну так же, как и меня. Я все время повторял про себя: «Ты не знаешь, сынок, ты не знаешь, на что пошла твоя тупорылая мать, чтобы сделать нашу семью! Знал бы ты это так, как знаю я, ты бы ненавидел ее еще больше моего». Стоило отдать должное Яне – она была безупречной матерью. Такой, какой, наверное, была бы и моя Алина, будь она на ее месте. Яна заботилась о Максимке, воспитывала его мягко, но настойчиво, притом не страдая всем тем, чем обычно страдают современные мамаши. Но все же у Яны почти не было никаких своих увлечений, и это отталкивало от нее еще больше. Она не была особенно умной, какой была, к примеру, Алина. Она почти не читала книг, а вот Алина была очень начитанной и образованной девушкой. Я почти ничего не знал о своей жене, но делал выводы, исходя из ее образа жизни и наших редких, коротких, обыденных бесед. И выводы эти меня не радовали. Яна была заурядной, обычной, я бы даже сказал, примитивно послушной и тихой девочкой, которая не ждала от жизни ничего экстраординарного. У нее не было амбиций и тяги к учению и саморазвитию, в то время, как Алина была полна энтузиазма и постоянно строила какие-то свои планы, постепенно воплощая их в своей жизни. У моей любимой была та самая целеустремленность, которой она не злоупотребляла, периодически превращая ее в пассивное ожидание, но и которой она пользовалась исключительно по назначению. Это была идеальная золотая середина в амбициях любой идеальной девушки. Я на самом деле постоянно сравнивал любое действие и любой поступок жены с тем, что сделала бы Алина. И все больше, и больше понимал, что Яна не может стоять даже в тени Алины. От этого на душе еще сильнее скребли кошки. Я не заметил, как начал плакать, сидя в кресле вместе с Максимкой на руках. Слезы тихо струились по моим щекам. Я пришел в себя, когда увидел, что Яна снова стоит в комнате и с ужасом смотрит на меня. – Ты не в прядке, – она не спрашивала, а утверждала. – Да, – с трудом выдавил я из себя. – С того самого дня, как я позвонила тебе… а трубку взяла Алина, – осторожно произнесла Яна. Я глянул на ее лицо страдальческим взглядом, в котором явственно читалось: «Зачем ты сделала это? Зачем ты испортила мне всю жизнь?». Яна тяжело вдохнула, забрала из моих онемевших рук сына и вышла. А я так и остался сидеть в этом чертовом желтом кресле, чувствуя, как слезы начинают засыхать на моей коже, стягивая ее. После завтрака, во время которого мы молчали, как, впрочем, и всегда, я ушел на работу, поцеловав сына. К Яне я не прикасался. С того дня, как мы стали жить вместе, я ни разу не поцеловал ее, не обнял даже. Это было выше моих сил. Зато сына я не обделял своими прикосновениями. Мне нравилось обнимать его, трогать его маленькие ручки и ножки, гладить его по голове и целовать его пухлые щечки. Это каждый раз поднимало мне настроение, и я на несколько минут становился счастливым отцом. Раньше я смутно представлял, как буду вести себя, когда стану отцом. Я был твердо уверен, что никаких сюсюканий с моей стороны не будет. Что я буду любить ребенка по-своему. Но, когда это чудо впервые вынесли из роддома и дали мне на руки, я буквально обомлел от непонятного и переполняющего меня трепета. Это волнение было не передать словами. Я был так удивлен, что у меня мог получиться такой прекрасный сын, и что я могу любить кого-то, кроме Алины, так же сильно. Я очень ждал этого дня. И я думал, что жду рождение ребенка только для того, чтобы сделать тест на отцовство и понять, что Яна лгала всем и мне в том числе. Но, оказалось, что ждал я этот день еще и ради того, чтобы увидеть своего сына здоровым, целым и невредимым. Тест на отцовство показал, что это мой ребенок. Но я несильно расстроился, потому что морально готовил себя к такому повороту событий. Утешал я себя тем, что теперь у меня есть Максимка, а с присутствием Яны в моей жизни я когда-нибудь смирюсь. После работы, когда я уже собирался идти домой, мне внезапно позвонил Стас. Я встрепенулся. В последний раз он звонил мне три месяца назад – через месяц после того разговора об Алине. Я взял телефон. – Здарова, – поздоровался он. – Привет. – Ты где сейчас? – С работы выхожу… – А, не занят, то есть? – уточнил подозрительной интонацией друг. – Ну… нет. А что? Ты хотел встретиться? – Не совсем, но как бы да… – Этот разговор становился все более странным. – Что ты хочешь? – спросил напрямую я. – Я сейчас в одной галерее. Скажем так, тут любительская выставка работ современных художников. И тут Алина и ее работы. Я вздрогнул и с моей спины чуть не свалился рюкзак. – Алина?! Она там?! – Да. Она тут. Если хочешь, можешь прийти, но тут еще… – Стас замялся, однако я не стал его дослушивать и попросил дать мне адрес галереи. Он продиктовал и я поехал туда. Галерея была небольшой, но выглядела стильно. Видно, что ее отстроили лет пять назад. Я купил билет и прошел в галерею. Сдал вещи в гардероб, оставшись с темных джинсах, ботинках и черной кофте. По указателям нашел главное помещение, в котором проводилась выставка. Оно представляло собой высоченную анфиладу со стеклянным потолком, в нишах которой были расположены скульптуры и картины различных авторов, имена которых ни о чем мне не говорили. Только лишь наткнувшись на картину, по которой я понял, что ее рисовала Алина, я остановился. Прочитав имя художника – «Алина Д.» – убедился в этом. Сердце мое тут же ушло куда-то в пятки, и странный мороз побежал по коже, будто я стою на первом свидании перед девчонкой, которая мне очень нравится, но я настолько неопытен, что ничего не могу сделать. – Эй, ты пришел! – ко мне подошел Стас. Рядом с ним была невысокого роста блондинка – его новая пассия. Я знал о ней только по рассказам Стаса в нашей переписке. Говорил, что ничего серьезного, с ему с ней хорошо. – Да… Привет, – я кивнул его девушке. Она кивнула в ответ. Стас представил нас друг другу. – Никита, помнишь, я рассказывал тебе про Наташу – вот это она. Наташа, а это мой лучший друг Никита. По одному ее робкому, но любопытному взгляду с кучей немых вопросов, я сразу понял, что она в курсе всей нашей истории. Это мне не очень понравилось, но, в любом случае, меня это не касалось, ведь, возможно, я видел эту низкорослую блондинку в первый и последний раз в жизни. Сейчас меня больше интересовало, где находится Алина. В помещении было достаточно много людей, и ее я нигде не видел. Заметив, как я озираюсь по сторонам, Стас смягчил свой вездесущий цепкий взгляд и головой указал мен на одну дальнюю нишу. Я одними глазами поблагодарил его, а затем тут же ринулся по указанному направлению. Я огибал людей, словно вода обтекает рифы. Я двигался так проворно, несмотря на свой высокий рост, что сам себе удивлялся. Добежав до положенного места, я вмиг разглядел Алину. Ее угольно-черные волосы доросли даже ниже лопаток – неужели так давно ее не видел? – и были уложены в красивые мягкие локоны. На ней было надето длинное свободное черное платье в пол с глубоким декольте на спине, которое открывало ее аккуратные небольшие татуировки; на груди вырез был значительно меньше. Платье держалось на тонких бретельках, а внизу у него был большой разрез, обнажающий одну из ног девушки. Скромные украшения дополняли этот образ. Я заметил, что ее кожа и вправду стала гораздо бледнее, а платье лишь подчеркивало болезненную худобу. Хоть это и не лишало Алину ее прежней неземной красоты. Я не спешил подходить. Она стояла, разглядывая ярко-красную скульптуру, изображающую непонятно что или кого. Меня переполнял животрепещущий восторг, который я чаще всего испытывал перед сексом с Алиной. Меня поразило это. Я тяжело дышал и не мог отвести взгляда от этой роковой девушки. – Алина, – одними губами произнес я. Она не обернулась, лишь легонько поведя плечом, как будто какая-то невидимая сила положила свою легкую руку ей на плечо. – Алина, – уже громче сказал я и решительным шагом направился к ней. Но путь преградил мне не менее высокий, чем я, молодой мужчина. Именно мужчина, хоть и выглядел он юно. У него были черные волосы средней длины, опрятно уложенные назад, ясно-голубые глаза с лазурным отсветом, мраморная кожа и безупречное, ровное лицо с волевыми, строго отчеканенными чертами. Он был в белоснежной рубашке с закатанными по локоть рукавами. На руках у него пестрели разнообразные плотно прижатые друг к другу татуировки. Он подошел к Алине, и я почему-то сразу подумал, что это тот самый парень, про которого говорил мне Стас. Тот, с кем Алина живет. Я все же не растерялся и подошел. – Алина, – позвал беспечно я, но скачущая интонация выдавала мою тревогу. Она обернулась, и я увидел лицо, непроницаемо покрытое ярким макияжем. Даже толстый слой тональника, который был чуть темнее ее настоящего бледного оттенка кожи, не мог скрыть больших бордовых синяков под глазами. Глаза девушки раскрылись так широко, что ресницы, сплошь покрытые тушью, достали до бровей. – Алина, – повторил в черт знает какой раз я. На этот раз моя интонация была скорей вопросительной, словно я не верил в то, что стою сейчас перед ней. – Никита? – глубоко вздохнув, поразилась она. – Стас тебя привел. – Теперь она говорила более приземистым голосом, но Алина не могла скрыть своей неприязни. – Алина, это твой бывший парень? – встрял тот, кого я уже ненавидел почти как Яну. Ярость закипала во мне бурно и стремительно. – Да, – без тени неуверенности, даже слишком твердо произнесла моя бывшая девушка. – Я хотел поговорить, – не замечаю, черноволосого парня, разговаривал я с Алиной. – Ну, – повела с игривой театральностью она бровью, состроив мученическую ухмылку, – уже второй год хочешь. – Хочу. И не перестану хотеть. – Я оставлю вас… – парень удалился, и я немного расслабился. – Покажешь свои картины? – решил сменить я тему на более миролюбивую. Скорей нейтральную. – Пойдем, – нахмурившись, медленно протянула Алина. Она повела меня в противоположную сторону – туда, откуда прибежал я. Одна из ниш была полностью посвящена ее работам. Алина всегда любила очень мрачный стиль рисования, но здесь она превзошла саму себя. Ее картины являли собой что-то среднее между апокалипсисом и сумасшедшим, даже где-то маниакальным сюрреализмом. Я немного зарделся. – Красиво. Атмосферно. Но, как я всегда тебе и говорил, очень пессимистично и… теперь даже безумно. – Я изменилась после нашего расставания, – спокойно изрекла она, прижавшись боком к голой стене, между двумя картинами. – Вижу, – я жалостливо оглядел ее. Мимолетная улыбка пронеслась по моим губам. Я был рад ее видеть. И мне сильно хотелось обнять ее, прижать к себе, продолжительно поцеловать, но я не был уверен, что того же хочет Алина. – Я скучал. Сильно скучал. Как только могу позволить себе скучать. Я бы так хотел все изменить. Я бы не пошел туда, если бы знал, что затеяла Яна. Вернее, что она позволит себе сделать. Я ничего не мог противопоставить. Ты же знаешь, что я люблю тебя и буду любить тебя больше жизни. Ты – мое все. Она кивнула, как болванчик, рефлекторно, словно такие речи она слышит каждый день, и это ее не удивляет. – Скажи мне что-нибудь, – вынуждающей интонацией попросил я. – Что я могу тебе сказать? – Алина взглянула на меня исподлобья. – Я хочу услышать, что и ты меня любишь. – Не могу этого сказать. Ты предал меня. – Я понимаю. Я поступил как кобель. Самый настоящий. – Самое ужасное, что ты мне клялся, что никогда в жизни мне не изменишь. Что ты любишь только меня, – чуть эмоциональнее заговорила она. – Я до сих пор тебя люблю… – Это уже не имеет никакого значения, – после краткой паузы погрустнела Алина. – А для меня имеет. Кто тот парень? – настойчиво спросил я. – Я с ним живу. Это Эрик, – без утаек призналась она. В ее голосе не было ни капли стыда, но я и не осуждал Алину. Она имела на это полное право. – Мы не встречаемся. Спим в разных комнатах. И между нами пока ничего нет, если ты об этом. Мне слишком сложно. Ну, после тебя… – Что значит «пока»? – Он мне нравится, а Эрик… он любит меня пять лет. – И что? Будешь с ним? – начинал злиться я. – Ну ты же живешь с Яной. У вас даже ребенок общий. Не тебе меня в этом упрекать! – интонация Алины тоже стала суровой. – Мы с ней тоже… не особо ладим. Я к ней даже не прикасаюсь – мне противно, – смягчился я, приуныв. – Однако это не помешало тебе трахнуть ее, – из голоса Алины сталь не пропала. – Я не понимал, что происходит. Даже думал, что это пьяный бред. Она спустила с меня штаны и сама все сделала, – откровенно заговорил я, глядя своей любимой прямо в глаза. Она часто заморгала, видимо, пораженная такой откровенностью. – Я не вру. Не в моих интересах лгать тебе. – А ты делал тест на отцовство? – с надеждой спросила гораздо лояльнее Алина. Я ответил незамедлительно. – Да. Ребенок мой. – Как зовут хоть? – Максим. Я его очень люблю. Это единственное, что радует меня по жизни. Мой сын. Больше… мне незачем жить. – Выглядит пессимистично, – передразнила меня Алина, попытавшись разбавить напряжение. – Да, все так. Я ненавижу Яну. Правда. У меня ничего к ней, кроме… презрения и отвращения. Она мне в прямом смысле противна. Не было ни дня, чтобы я не думал о тебе и не сожалел о том, что пошел на эту дурацкую вечеринку. Черт же меня дернул так нажраться! – я начал хвататься за голову. Алина подошла ко мне и положила руку на мое плечо. Я медленно поднял голову и увидел улыбающееся лицо любимой. Она была так близко, я ощущал тепло ее прекрасного тела. Я так скучал по ней. Я потянулся, чтобы поцеловать ее в губы, но она повела головой в сторону и, опередив меня, ласково чмокнула в щеку. Я размяк. На душе стало так светло, так хорошо и приятно. Это было прекрасно. – Иди домой, Никита. Нам больше не о чем говорить, – опечалилась Алина. – Но… я думал, мы с тобой… – все еще зачарованный этим поцелуем, пробормотал я. – Что? Что мы с тобой? Нет, мы больше ничего с тобой не можем. У тебя своя жизнь, у тебя ребенок, жена, пусть ты ее и не любишь, а у меня своя жизнь, – неотступно произнесла Алина. Опять предательские слезы подступили к глазам, и я отвернулся. Алина погладила меня по спине. У меня от этого желанного прикосновения пробежались мурашки по телу. – Постарайся смириться, – прежде чем уйти, тихо скала она, – у меня почти получилось. Алина пошла прочь, лавируя между безликими людьми. Я обернулся, чтобы проводить взглядом ее грациозную походку. Когда я выходил из галереи, настроение мое было хуже некуда. Меня неотвратимо влекло к Алине. Я не мог с этим чувством ничего сделать. Я не мог позволить ей просто так смириться. Я должен был что-то срочно придумать. Все время до дома я мучительно размышлял о нашем разговоре с Алиной. Я ничего не мог придумать, ничего того, что вернуло бы ее. Даже если бы Яны не было, она бы не простила измену, пусть даже неосознанную. Уже около двери в свою квартиру я почувствовал едкий запах гари и испугался. Я вбежал в квартиру – повсюду был дым, но огня нигде не было. Я пробежался по комнатам. В центре гостиной горел самый настоящий костер… костер из всех тех вещей, которые принадлежали Алине. Предметы из моей заветной коробки полыхали. – Черт! В кресле сидела улыбающаяся растрепанная Яна. – Ты совсем больная, что ли?! – закричал я на нее. Она посмотрела на меня и заплакала, ничего не ответив. Я махнул на нее рукой, а потом выбежал в ванную, набрал в тазик воды, вернулся и залил огонь. Все разом потухло. Правда, от моих вещей там мало что осталось. – Что это было? Объясняй! – я стоял и пыхтел от ярости. – Ты был с ней, – заверещала она, начиная плакать уже навзрыд. – Что ты несешь?! – Ты был у этой суки, у Алины!!! Я видела, видела вас в галерее! – Ты следила за мной? – я разозлился еще больше. – Ты оставила годовалого ребенка одного в квартире?! Да ты сумасшедшая! Я вышел из комнаты и пошел в комнату сына. Он спокойно спал в своей кроватке. В комнате слегка пахло гарью. Я открыл окно, чтобы ребенок не дышал дымом. А потом, убедившись еще раз, что с Максимкой все в порядке, вернулся в гостиную. Яна прыгала на пепелище, топтая то, что осталось от моих вещей. – Ее не будет в нашей жизни! Ты полюбишь меня, ты сможешь! Я оттолкнул ее, специально рассчитав силу так, чтобы не причинить ей большого вреда. – Уйди ты, психичка! Я присел и понял, что это теперь можно только выбросить. Новый приступ агрессии накрыл меня с головой. Я яростно глянул на Яну, которая запилась в угол. Ее босые ноги и руки были черными от того, что она тут натворила. – Я даже спрашивать не буду, зачем ты следила за мной… Я скажу тебе только одно: я ненавижу тебя. Ненавижу тебя так сильно, что убил бы голыми руками, не будь ты матерью моего сына. Я никогда не полюблю такую омерзительную дешевку, которая ради своего удовольствия сломала жизнь сразу двум любящим друг друга людям, которые собирались создать семью и жить долго и счастливо. Ты мне испортила все… все, ты испортила мне больше, чем просто жизнь. Ты разрушила мою жизнь с обожаемой девушкой, которую я люблю больше жизни, да, до сих пор люблю. А после того, что ты здесь устроила, помимо того, что осмелилась оставить ребенка одного, поставить под угрозу его жизнь, разведя тут костер, блин; я вообще тебя могу выгнать к чертовой матери отсюда и отсудить у тебя права на ребенка, потому что ты невменяемая. – Я… я люблю тебя, Никита. Я могу дать тебе больше, больше, чем она, – уселась на пол Яна. Она говорила, запинаясь от слез. – Мне от тебя ничего не надо. Вдолби в свою пустую голову, что ты мне противна, и я никогда не поменяю своего мнения. А теперь собирай свои вещи и проваливай. Максима даже не вздумай трогать. Я тебе отрежу руки, если ты подойдешь к нему, – угрожающе произнес я. Яна поднялась, ее трясло. Она вытирала слезы, но они по новой лились из ее глаз. Она вышла из комнаты, шлепая босыми ногами по паркету. Я снова присел над мокрым пепелищем и огорченно посмотрел на то, что когда-то связывало меня с Алиной. Теперь у меня не осталось ничего. Я услышал, как хлопнула входная дверь. Я вышел в коридор и увидел, что пропали лишь янины ботинки и пальто. Я плюнул на нее и пошел убирать гостиную. Лег спать я в, мягко говоря, паршивом настроении. Максимка лежал под боком. Сегодня я решил, что лучше будет, если сын поспит рядом со мной. Мало ли вернется Яна, и ей взбредет в голову что-то сделать с малышом. Но под утро случилось то, что полностью поменяло мою жизнь в очередной раз. Меня разбудил звонок в дверь. Было где-то семь часов утра. – Что за… – я приподнялся с кровати, посмотрел на проснувшегося Максимку. Улыбнулся. Взяв его на руки, я вышел в коридор и посмотрел в глазок. Пришли полицейские. Наверняка, Яна что-то натворила в порыве гнева. Я открыл дверь. – Ковалев Никита Дмитриевич? – убедился один из них. Второй стоял с отсутствующим взглядом. – Да, я, а в чем дело? – Ваша жена – Ковалева Яна? – Да. – Когда вы в последний раз ее видели? – Вчера поздно вечером. Мы поссорились, и она убежала из дома, – безразлично пояснил я. – Мне очень жаль, но она покончила с собой, – дежурным голосом известил меня тот. Хотя в его голосе проскользнуло сожаление. Я округлил глаза, и, кажется, кровь сильно прилила к лицу. Сглотнув, я робко спросил: – Как?.. – Сбросилась с крыши вашего дома. Ее опознала ваша соседка Елена Михайловна, когда выходила на работу в 5:40. – Боже… – я посмотрел на Максимку. – Я сейчас ребенка положу и вернусь… Полицейские кивнули. Я жестом пригласил их войти – они зашли, прикрыв дверь. Пока я нес Максимку в комнату, он захныкал. – Тише, тише, все нормально. Уложив его в кроватку, я вернулся к полицейским, которые стояли и о чем-то тихо переговаривались. – Что мне делать?.. – спросил я. – Пройдемте с нами, надо составить протокол. – Я не могу ребенка одного оставить. Может, как-нибудь здесь? Они переглянулись. – Давайте здесь. После того, как был составлен протокол, мне сказали явиться на окончательно опознание трупа на следующий день. Конечно же, я должен был радоваться, но отчего-то мне стало не по себе. Я был обескуражен. Я винил себя в том, что довел девушку до такого поступка. Но с другой стороны мой гнев не проходил, и маленькая частичка моей души злорадствовала смерти Яны. Тяжелее всего было объясняться с ее родителями, которые обвиняли во всем меня. Они говорили, что я никогда не любил их дочь, что я был ее недостоин, и что они видеть меня не желают. После этого они отправились в суд, чтобы отсудить у меня права на ребенка. Весь этот процесс тянулся почти полгода. У них так ничего и не вышло, потому что суд был на моей стороне. Особенно после показаний соседки, которая утверждала, что Яна частенько покидала дом, оставляя ребенка одного. Хоть она и заботилась о нем, я принимал большее участие в развитии сына. К тому же родители Яны были уже на пенсии и не могли в полной мере обеспечивать внука. Процесс они проиграли, но и после этого они не останавливались, предлагая мне деньги за то, чтобы я отказался от прав на ребенка. Я не принял их предложения. Даже думать об этом не хотел. Когда вся эта кутерьма закончилась, я искренне обрадовался, что мне больше не придется видеть этих чокнутых бабушку и дедушку. Я слишком устал от всего того, что они устроили. Видимо, яблоко от яблони недалеко падает – это у них семейное – разводить скандалы и «театральные представления». Я почти не скорбел по Яне. Со временем вместо чувства вины пришло равнодушие и облегчение. Я не был рад ее смерти – ни в коем случае, но и жалости во мне не было тоже. Больше всего я задумывался о том, как теперь могут сложиться наши отношения с Алиной, но я боялся, что она осудит, когда узнает о самоубийстве Яны. Узнала она быстро – ей сообщил Стас. И я был благодарен ему, потому что он избавил меня от необходимости лично объясняться с Алиной. Ее реакции я не знал – Стас умолчал. Но однажды утром она заявилась ко мне сама. Я открыл дверь и увидел ее. Она не улыбалась и выглядела очень серьезной. – У меня к тебе всего один вопрос: ты спровоцировал это или она сама? Отвечай честно. – И да. И нет. Мы поссорились. Она следила за мной. Оставляла часто Максима одного без присмотра. А в тот вечер и вовсе устроила пожар. Это угрожало сыну. Я был взбешен. Накричал на нее, высказал ей все. Она убежала. А утром пришли полицейские. Сказали, что она сбросилась с крыши нашего дома. Она помолчала. – Значит, ты не виноват. Она странная, – тяжело вынесла Алина. – Зачем ты пришла? – Я хотела выразить соболезнования. Мне очень жаль. – Тебе не жаль, перестань! – Ты прав. Я даже рада, но это плохо. Я не должна радоваться таким вещам. Это ужасно… – сокрушалась Алина, заметно опечалившись. Мы помолчали. Затем я пригласил ее войти, хотя впервые за все это время видеть не хотел. Я вроде бы и ждал ее прихода, но все же внутри меня была всепоглощающая пустота, которая не давала мне радоваться Алине. Я был просто слишком изнеможен и не мог ничего чувствовать. Алина разделась. Мы прошли на кухню. Опять же мы молчали. Она не говорила ни слова, но ее лицо было красноречивей любой книги – она страдала. Я разлил чай по чашкам, поставил их на стол и сел напротив своей бывшей девушки. Мой взгляд был устремлен вглубь ее темно-карих глаз. Алина резко стала бегать глазами из стороны в сторону, и я перестал понимать, о чем та думает. – Мы не можем быть вместе. Даже после смерти Яны, – изрекла тяжелым голосом она. – Я знаю, – обреченно пробормотал я, повернув голову в сторону окна. За окном плыли бледно-розовые похудевшие за ночь облака, которые почти не выделялись на фоне такого же блекло-лилового неба. Это утро тянулось бесконечно долго… – Хотя мне бы так хотелось все вернуть, но я не смогу жить с осознанием того, что когда-то ты изменил мне. Я просто сойду с ума от прошлой ревности и обиды, и она ведь ни на секунду меня не отпустит, понимаешь? – горячо заговорила Алина. Она сидела в очень зажатой и напряженной позе. – Понимаю, – кивнул я, повернувшись лицом к Алине. – А твой ребенок?.. Это тоже будет невозможно… Я не смогу принять его. – Знаю. – Ты не расстроен? – Я разбит. Тишина. Обременяющая, тяжелая тишина. А перед глазами – один сплошной мрак. – Я ничего не могу изменить, – зачем-то сказала Алина, хотя логичнее было сказать это мне самому. – Правильно, – только и соглашался я. Мне больше ничего не оставалось. – Боже, да отреагируй ты как-нибудь уже! – подскочила Алина. Стул со скрипящим звуком отодвинулся назад. Я с секунду поглядел на нее снизу вверх, на ее гневное лицо, затем поднялся, обошел стол, притянул к себе и страстно поцеловал. Поцеловал так, как мечтал поцеловать все эти несколько лет. Алина поддалась быстро и уже через каких-то пять минут бурных поцелуев и ласк мы лежали на полу кухни и впопыхах раздевали друг друга. Пустота, заполнявшая мою душу все это время, постепенно начала отступать, и я вновь ощутил себя живым. Как же она была хороша… Так хороша, как была хороша всегда. Каждый раз, когда мы были вместе. Я не мог сдерживать крики и стоны, хоть это и было мне несвойственно. Я буквально рычал от наслаждения, которое испытывал будучи с Алиной. Когда же все закончилось, и мы лежали на разогретом полу абсолютно голые, она упала на мою грудь, горестно плача и дыша, будто пробежала предсмертный марафон. Мы оба понимали, что сегодня мы видимся в последний раз. В последний раз был и этот восхитительный секс, который я хранил в своей памяти после того долгие годы. В последний раз я ощущал на своей коже ее сладкие и нежные поцелуи, ее крепкие объятия – ее любовь. Она ушла, ничего не говоря, а я так и лежал на том полу еще долгое время и смотрел в потолок. Две чашки с чаем на столе давно уже остыли. Убрал я их только поздно вечером. После того дня мы с Алиной больше не виделись и не связывались. Я тайком следил за ее жизнью, радуясь ее свершениям и огорчаясь ее неудачам. Максимку я воспитывал один. Больше в своей жизни я не женился. У меня вообще больше не было ни одной женщины. Но я всегда помнил Алину. Всегда любил ее. Всегда хранил ее образ в своей голове. Когда же она вышла замуж за Эрика, я совершенно этому не удивился и даже в какой-то степени обрадовался, что теперь кто-то по-настоящему сможет заботиться о ней и оберегать ее. Однако детей у Алины с Эриком так и не появилось. И этому я всегда давал логичное, но только одному мне понятное и доступное объяснение.