Мертвые петли

№ 45

      — Как богатый капиталист, я бы хотел сказать, что приветствую ваше тираническое правление. — Прежде всего, Престон Нортвест — бизнесмен. Он всегда был беззастенчивым циничным дельцом, извлекающий выгоду даже из народного горя. — Я мог бы стать одним из ваших всадников апокалипсиса.       И подавно члены банды Межгалактических Преступников и Ночных Кошмаров не ожидали такой наглости. Они притихли и уставились на своего бессменного лидера.       — Ух ты, какое классное предложение! — Билл одобрительно приподнял цилиндр, причем этот старомодный жест выглядел в его исполнении абсолютно естественно. — Мне льстят эпитеты, которыми ты сравниваешь меня с тем, кто правит над всем злом. Однако вынужден напомнить, что дьявол сам выбирает себе приспешников. Тот, кто униженно предлагает себя, его не интересует. — Демон ехидно улыбнулся, насколько возможно было изобразить ухмылку веками. Его насмешка ясно читалась в единственном, слегка прищуренном глазе. — А вот мое встречное предложение — поменять местами назначение всех отверстий на твоем лице. — Он щелкнул пальцами, и физиономия Престона преобразилась.       Среди людей началась паника. Положение и так было не таким героическим, как хотелось бы. Горожан застали врасплох, быстро обезоружили и обратили это преимущество в свою пользу. Не самый лучший день в истории Гравити Фолз. Да и какая разница, раз тусовка фантасмагорических тварей с явно не благими намерениями не закончится никогда. Билл сказал, что время мертво, а здравый смысл испарился. Он перевернул бытие, и все сущее встало с ног на голову. Демон разума хотел устроить хаос, и своей цели он добился. Это было сродни безумию, Волне Безумия.       — Народ, этим Странногедонном мы обязаны нашему другу, Шестопалу, — воодушевленно рассказывал демон, энергично жестикулируя. — Он скоро к нам присоединится. Не забудьте, ему полагаются бурные аплодисменты.       Билл знал, рано или поздно ученый все равно высунет нос. Ну что ж, он угадал. Проблема ожидания решилась сама собой. Потому что у Форда, засевшего на крыше колокольни и взявшего на прицел квантового дестабилизатора демона, осталась только одна попытка выстрелить.       Стэнфорд Филбрик Пайнс чувствовал себя последним глупцом. Он чувствовал горькую и жгучую обиду, единственно утешала мысль о том, что его муза, этот притягательный безумец, оказался таким же ничтожеством, как и он сам. Отчаявшись и обезумев от ненависти, он коснулся курка:       — Готовьсь. Цельсь. Пли!       За долю секунды до того Билл Сайфер обернулся к нему, будто почувствовав угрозу.       Они встретились в тысяча девятьсот восемьдесят первом году. Порывом единым — не то слово! И были счастливы, как дети, и поклялись в верности друг другу навсегда. Форд считал Билла самым прекрасным созданием во всей Вселенной и помыслами, и чувствами. Он сходил от демона разума с ума. Потерял голову от его цветистой лести и странных игр. Билл спокойно мог быть просто мыслью, несбыточной мечтой, которую лелеет в надежде любой сумасшедший. Счастье навеки! Тогда Форд еще не подозревал, что он — воплощение банального лицемерия. До сих пор Пайнс не понимал, как Билл умудрился так вжиться в роль музы ученого мужа. Демон копировал его вкусы, подражал во всем, он с первого дня знакомства выбрал тактику подражания. И надо отдать Биллу должное, благодаря этому они прекрасно понимали друг друга, шикарно ладили. Форд запал на хамелеона, который принял цвет его самых сокровенных желаний. Мерзкая химера, сотканная из мира иллюзий и чудесных явлений. Как другие от души колотят за все боксерскую грушу, так и Форд по ночам вцеплялся в подушку, нещадно избивая во сне желтый сверкающий треугольник. Он выдавливал Биллу глаз, вырывал руки и ноги, озверело пинал золотые кирпичики. Хотелось бить, рвать зубами и мстить за поруганное чувство, пока Форд не будет абсолютно уверен, что больше Билл Сайфер никуда от него не денется. А потом собрать все заново воедино и никогда не отпускать, таская с собой всю жизнь и после. Какая жалость, что все это Форду только снилось. А тем преданным влюбленным идиотам, которые прикидываются, будто они ни о чем подобном не помышляют, Форд бы ответил: да хрен там был!       Дошел бы он до такой жизни, до которой докатился сейчас, если бы во время раскопок в пещере не нашел наскальные рисунки, содержащие заклинание вызова всезнающего существа. Хотя каждый нормальный человек понимает — это равноценно тому, чтобы навлечь страшную беду. Билл появился в его сне. Всевидящее жуткое око смотрело на ученого, но в этом глубоком взгляде были неисчислимые сотни лет одиночества и бесконечность желания любви. Форд потонул, точно в солнечном омуте, он провалился в узкий вертикальный зрачок. Мир вокруг мог оставаться сколько угодно серым, Пайнс был окончательно зачарован золотом взгляда Сайфера. Итак, Форд влюбился. Сначала во всевидящее око, потом в маленькие ямочки, которые получаются, когда напрягаются ловкие и гибкие черные руки, согнутые в локте, затем в пугающе веселый, заводной электрический смех. В высказывания и фразы, в жесты и позы, настолько бесповоротно, до умопомрачения, что Форд даже не до конца понимал, что вся жизнь его теперь в этом магическом создании. Да разве возможно было выразить словами хоть приблизительно что-нибудь подобное его чувствам, когда хотелось слиться сознанием и телами. Любые слова и сравнения были лишь блеклой серой тенью. Короче говоря, Пайнс влюбился в ничто, в пустоту. То, что принято назвать любовью с первого взгляда, на самом деле являлось его самой большой ошибкой в жизни. Самой крупной, фатальной ошибкой. С юношеских лет Форд придерживался того мнения, что любовь — это всего лишь изобретение разумных форм жизни. Она создана исключительно для того, чтобы заделать брешь в личной жизни. Проснувшись, Форд мастурбировал до потери сознания. Он думал о нем. Билл стал самым желанным на всем белом свете. Вскоре не надо было даже закрывать глаза, чтобы его увидеть. Пайнсу не исполнилось и тридцати лет, и он был самым влюбленным человеком во всем мире.       Потом Форд связался с единственным другом по университету Дерарварда, который обещал развеять его одержимость демоном. Того парня, который ходил когда-то тенью за одаренным молодым ученым, звали Фиддлфорд Адрон Макгакет. Он самолично занимался производством компьютеров для бизнеса. В разгар работы Форд пригласил его воплотить проект вселенского портала в жизнь. Уже достаточно, чтобы Фиддлфорд оставил жену, а также маленького сына. Плюс несколько затесавшихся слов на языке программистов, чтобы все это приукрасить, и чудотворная наивность. Неудивительно, что мистер Макгакет должен был больше всех пострадать от возбуждения и взлета творческого гения Форда. Началось все со встречи с гремоблином. Вскоре Макгакет основал Общество Слепого Глаза, где вследствие чрезмерного использования стирателя памяти потерял рассудок и все воспоминания.       Дела давно минувших дней обязывали Фиддлфорда заниматься настройкой и подключением аппаратуры. Будто предчувствуя, он всегда складывал свою ношу на максимально возможном расстоянии от портала, со своей субъективной точки зрения, естественно. Признаться, Форд был несправедливо жесток с ним, его забавлял суеверный страх друга перед Биллом. Брошенный вызов восхитительно будоражил кровь. Это было так увлекательно.       Настолько, что пожимая демону руку, Форд расплакался, когда тот предупредил с улыбкой, что, сколько бы ученый ни пытался его бросить, он никогда не позволит мне уйти. Это должно было стать жизнью Форда, его счастливой жизнью. Они закрепили сделку первым поцелуем. И занимались любовью всю ночь. И никогда в жизни Форд больше не видел более красивого рассвета, чем в то утро, когда свет падал на его заспанное, но усталое лицо. Любуясь, как солнечные зайчики беззаботно резвятся в складках постельного белья, он понял, что постройка портала в другое измерение, это самое малое, что он может сделать ради их с Биллом будущего. Наконец в материальном мире демон разума прикоснется к нему так, как он один во всей Вселенной умеет это делать. Надо отдать должное, Форд скрупулезно составил список всех, кого любил. Чтобы не забыть, что имеется еще кто-то, помимо Билла Сайфера, чтобы помнить, что в его жизни осталось еще что-то, что демону разума не принадлежит. Билл заменил ему всех мужчин. И всех женщин. Он заменил ему все человечество. Да и зачем оно вообще нужно? Когда во сне тебя так обнимают и целуют, в придачу обещая посвятить во все тайны мироздания. Каково это, любить магическое создание, у которого вместо души целая вселенная? Чтобы почувствовать себя всемогущим, надо ненамного больше. Форд жил чистой воды любовью. Сначала это прекрасное чувство, а потом вода — литры и литры пролитых над ним слез. Все, что до поры до времени было смыслом жизни Пайнса, улетучилось однажды в момент одного гнусного открытия: Биллу была нужна вовсе не его любовь.       Первое сомнение закралось совершенно неожиданно одной безоблачной звездной ночью.       — Шестопал, ты же не против, чтобы кое-кто из моих друзей сюда просочился?       Это был знак свыше, дурное предзнаменование. Достаточно лишь одного незначительного сомнения, крошечного и незаметного, как укол в пальчик, и все доверие, вся безграничная преданность рассыпаются в прах. Лучше бы той проклятой ночью очередная космическая тарелка совершила крушение прямо на лабораторию Форда, лучше бы все горело синим пламенем.       — Надо будет постараться, чтобы представить им людей в лучшем свете! — И поверьте, Форд ответил так на полном серьезе.       К несчастью, Форд принадлежал к тому типу людей, которые сами ищут приключений на свою задницу, в переносном и прямом смыслах. Трудности у него периодически возникали со всем нормальным человечеством и тем более с самим собой. Это затрудняло Биллу процесс подражания, ему приходилось действовать деликатно. Но надо признать, на то он и демон разума, чтобы справиться. Такая подделка под вкусы и интересы объекта его воздействия требовала от Билла досконального понимания. И демон был абсолютно уверен, что знает нутро Форда. Так оно и было, во всяком случае, до тех пор, пока он не предложил объединить измерения. Форд перестал быть самим собой, и Билл это тут же уловил. Но уверенность в безропотном обожании ученого сыграла с Сайфером злую шутку. Демон разума понятия не имел о глубочайших сомнениях Пайнса по его поводу, а у того хватало ума не показывать ни сном ни духом свои глубочайшие опасения. Форд все ждал, когда Билл наконец проколется и покажет себя. Но тот держался паинькой. И временами этого было достаточно, чтобы развеять тайные сомнения, по правде, Пайнс и сам начал подумывать, уж не привиделось в кошмаре ему однажды все это. В те счастливые мгновения ему казалось, что все по-прежнему хорошо.       А потом во время испытаний Фиддлфорда затянуло на несколько минут в портал.       Пайнс не мог понять тех, кого парализует вероятность мучений, тех, кто делает все возможное, чтобы не вляпаться в самое худшее. Разве реальное положение дел не стоит всех страданий? Но очевидно же, что в его случае с худшим получился перебор. Его худшее было просто непомерным и уже далеко не просто любовным разочарованием. А надо было первым заговорить с этой адской всезнающей бездной обещаний славы и богатства, которая заселила прямо в сознание Форду подлые слова любви.       Пайнс сказал, чтобы Сайфер проваливал из его снов, потому что он больше ему не верит.       — Шестопал, о чем ты, милый?       — Я говорю тебе, я все знаю. И про измерение Кошмаров, и про банду твоих так называемых друзей! Ты самое прекрасное и самое подлое создание в Мультивселенной!       — Спасибо.       Форд часто спрашивал себя, как бы сложилась их судьба, если бы Билл отпирался отчаянно. Но тот театрально-наигранным жестом поправил бабочку, встал в гордую позу как разоблаченный преступник. И сказал, как выдохнул:       — Браво! Наконец-то ты прозрел.       Человеческая жизнь устроена не совсем правильно. В последний и, без сомнения, один из худших дней жизни в родном измерении приехал брат-близнец Стэнли.       В тот день, когда Форд упал во включившийся портал, снег покрыл Гравити Фолз, как вуаль новобрачной. Было очень красиво.       В конце концов, важно лишь то, что в тот день Стэнфорд Филбрик Пайнс упал. Упал так, что до сих пор не смог подняться.       Между мирами все происходит по-другому. Небытие, которое распахнулось перед Фордом, — измерение Кошмаров представляло собой кошмар наяву, его нельзя было описать, только пережить. Вечно движущаяся межгалактическая пена, насильственная среда, обязывающая каждую разрушенную частичку материи гореть. Как же там воняло палеными волосами! Повиснув в пространстве, где не действовали никакие, в том числе и физические законы, Форд очутился напротив сияющей бездны, восседающей на троне из оптических иллюзий. Здравствуй, мой дорогой, здравствуй, любимый, я пришел. Когда реальность невыносима, она почему-то наводит на мысли, имеющее к ней косвенное отношение. Этот защитный рефлекс временно маскирует весь ужас реального положения дел. Поэтому на какой-то момент Форд решил, что измерение слишком пустое, он всерьез задумался, как бы сделать его более уютным и практичным.       — Посмотрите, кто к нам пришел! — вопил Билл, так и сидящий на своем престранном троне, в окружении целой армии темных зловещих существ.       Неожиданность, ненависть и страх перехватили Форду горло. Это внезапное молчание было красноречивее любых слов. Он высказал своей музе все, не раскрывая рта. Разве на такую жизнь Форд рассчитывал? Но весь ужас положения заключался в том, что вспоминая о периоде райской жизни, проведенном в блаженстве с Биллом Сайфером, он до сих пор тешил себя бессмысленной надеждой, что, несмотря на все ошибки, преграды, ужасную безнадежность всего, у них все еще могло быть. Если они, как пишут в романах, упадут друг другу в объятья и всколыхнутся с новой силой чувства. А потом раз — демон разума и простой человек все исправят и все друг другу навсегда простят.       В мирах похожих и не очень Форд все чаще думал о родителях, горе-брате близнеце, о коллегах и соседях. О тех, кто раньше был ему совершенно неинтересен, но всегда незримо присутствовал, являясь частью повседневной жизни. Интересно, как там дела у почтальона, у официанток в кафе Едорубы? Скитания по измерениям показали, что такое истинное одиночество. Оно страшит всех, кроме совсем отбитых на голову. И вдруг оказаться ненужным никому — это один из самых страшных исходов. Для Форда Мультивселенная сжалась до одного единственного магического создания. В голове роились сценарии убийства, один идеальнее и красочнее другого, с эротическими подробностями. Форд открыл неиссякаемый источник вдохновения, однако его продуктивность быстро приняла угрожающие размеры. Когда гложет одиночество, ненависть как две капли воды становится похожа на любовь. Воображение, которое стало для ученого второй жизнью, рисовало непристойные сцены одну за другой. Форд не должен был, ни при каких обстоятельствах, желать врага своего. Но он мечтал о Билле все время. Виной тому вынужденное одиночество — тридцать лет паломничества по Мультивселенной не проходят бесследно. Но Форд не был сумасшедшим. Он прекрасно осознавал, что пока еще не сумасшедший.       Наконец Пайнс встретился со своей зазнобой. Неисповедимые пути космического демона и смертного сталкера пересеклись. У Форда сердце остановилось, он, кажется, забыл как дышать. Да и не нужен был этот навык в измерении Кошмаров. Заметив его, Билл замер с занесенной в шаге ногой, демон, как говорится, в конечностях потерялся. У него нижнее веко отвисло в удивлении, а верхнее хлопало ресницами. Что за зрелище! Что за умора! Взгляд Сайфера остановился на человеке, и там мелькнули эры отвращения к трехмерному измерению и вечность ненависти к его одному единственному представителю. Приятно слушать демонический треугольник с такой богатой фантазией. Билл всегда был и оставался мастером слова. А Форд так и не научился ловко сплетать предложения, словно кружево, ему никогда не хватало мастерства. Демон разума мог дать фору любому, он был просто неотразим. Я тоже люблю тебя все также сильно, одноглазое золотце мое. Кто же так Билла обидел, кто же сделал ему так больно? Все в родном сожженном двухмерном измерении или во всех тех бесчисленных мирах, которые он использовал как сырье, чтобы переработать по собственному вкусу. Ему и Форда нравилось лепить по своему усмотрению, а тот и не сопротивлялся. Может он и есть обидчик Сайфера, влюбленный идиот, который однажды отдал безвозмездно разум, сознание, душу и сердце — пользуйся, как тебе вздумается, все твое. Только в лабиринте-головоломке, называемой Квадрат Сумбурности, у Форда получилось настичь демона. И в этот момент кто-то активировал портал.       Проблема в том, что, когда мечты становятся реальностью, всегда находится желающий буквально спустить тебя с небес на землю. Так уж получилось, что он вернулся домой вопреки всему. Брат, пытаясь вернуть Форда, уничтожил портал, подверг риску всю ткань бытия. Его бездумное использование оборудования привело к образованию межпространственной трещины — разрыву между мирами. И вот, напротив Форда плечом к плечу стояла вновь обретенная родня — брат Стэнли и внучатые племянники-близнецы — у них это семейное. Пайнсы улыбались, но было видно, жалели нечаянного родственника. Холодные глаза Форда несли всю тяжесть испытаний, которые ему пришлось пережить. Блуждая по измерениям, он становился все более отстраненным, со временем у него притупились эмоциональные реакции на происходящее. Это и настраивало окружающих против ученого. Форд стал похож на бесчувственного социопата, разорвавшего все связи с обществом, а человеческое понимание семьи было от него дальше колец Сатурна. Пайнсы напомнили, что даже в самых суровых обстоятельствах не следует забывать о простых радостях жизни. Может быть, он хочет чая? Или колы? Они купили целую упаковку. Что именно он любит? Еще у них есть сок. Если захочет, Мэйбл сделает ему коктейль. Подумать только, потом двенадцатилетняя девочка подстригла его. Мэйбл обнимала прадядю за плечи, ее лицо улыбалось в зеркале рядом с его. Форд тоже старался улыбаться — Пайнсы были так милы. Он не хотел плакать, но слезы непрошено затопили глаза.       Вспоминать по существу нечего, все они были обречены. Следовало стоять на страже и бдеть неусыпно, чтобы беда не случилась. Но сфера с межпространственной трещиной разбилась. Только и оставалось сосредоточиться на настоящем и на проблемах, созданных тем, кто был их причиной с самого начала. Мало ли что могло прийти на ум желтоглазому отродью. Форд понятия не имел, что у него там творится, да и вникать не хотел. Ненавидел Билл его точно, уже за то, что Пайнсу удалось снять с него маску. Но, вне всякого сомнения, демон не желал его смерти. Ему было слабо. А Форд все ждал его раскаяния. Ждал, что Билл вернет их на тридцать лет обратно, мечтал, как он одной фразой все исправит, все спасет так же, как когда-то и сейчас все разрушил. Форд всегда слишком многого хотел.       Выстрел из квантового дестабилизатора прозвучал убедительно, как приговор. На самом деле так и было. Между прочим, в это время все элементарные частицы сбились с пути и навсегда пропали без вести в этом неуловимом промежутке. Конец всего жизненного спектакля с трагическим, но бессмысленным итогом. Нарушая безмолвие, зазвонил оживший колокол, еще два удара и затих. В данный момент Билл истекал темной плазмой, теряя силы. Форд слышал хрипы, насчет которых обмануться было невозможно: демон страдал и страдал за них двоих. В несколько мгновений он очутился рядом, готовый не поддаваться ни на какие умоляющие взгляды. Сколько же войн и конфликтов закончилось плачевно из-за того, что по обе стороны баррикад никто не вспомнил простого слова «мир»? Оно застряло у Пайнса в горле. Когда Форд увидел демона, это слово было первым, что пришло ему в голову. Но было уже слишком поздно во всех смыслах. Они встретились глазами. В них промелькнули вечность ненависти и целая бесконечность любви. Сколько ненависти и столько любви. Билл больше ничего не замышлял. Он умирал. В такие минуты не до сомнений. Демон первым принял решение: он взял Форда за руку, крепко сжал ее в своих прохладных ладонях и погладил палец, который нажал на курок. Билл сказал: «Прости меня». Сначала Форд подумал, что демон лжет, но он был искренен с ним в последний раз в своей жизни. Билл сказал: «Я люблю тебя». Голос умер в уголках глаза, который закрылся наполовину. Билл Сайфер рассыпался на пиксели, а Форд Пайнс остался жив.       Да, он был жив, но не совсем от мира сего.       Последние дни лета будут возвращаться к жителям Гравити Фолз в кошмарах. Неизвестно, кто первым решился на столь отчаянные действия, но, чтобы очистить город от межгалактической банды, местные власти обратились к правительству. Форд знал, что это приведет к непоправимому. Когда Пайнс только готовился к пробному запуску портала, Макгакет предложил ему отказаться от этой затеи и опубликовать исследования. Он собственноручно написал для Форда диссертацию «Невероятные аномалии Гравити Фолз», но тот зарекся даже посмотреть на этот научный труд. Бросить все, когда до величайших открытий они всего в одном шаге? Его оскорбляли не только трусость и предательство помощника, но и непонимание Фиддлфордом простых истин — человечество не готово к встрече с фантастическими тварями, населяющими эту местность. Люди, вот кто по-настоящему самые жесткие и опасные твари на планете. Когда Гравити Фолз открыл свои секреты посторонним, начался геноцид населяющих его существ. Их ловили и сажали в клетки, грязных и дрожащих, несчастных, беспомощных сломленных созданий. В рядах клеток они, кончено, рычали, орали и ревели, а их скручивали и накачивали транквилизаторами. Создания просовывали лапы и пальцы сквозь решетки, их разумные глаза молили о помощи и пощаде. Больше не опасный гремоблин смотрел на Макгакета ничего невидящими глазами, и этот обвиняющий взгляд снова заставил старика закрыть лицо руками. Признаться, они с Фордом были убеждены с первого дня, что подписали долине Гравити Фолз смертный приговор заочно. Это с самого начала было ясно.       Больше всего Фиддлфорд опасался за разрыв между измерениями. Когда Стэнфорд передал правительству все свои передовые наработки и самые важные изобретения, разумеется, те не преминули воспользоваться открывшимися возможностями. Семья полагала, что он покинет город, чтобы работать с лучшими учеными мира над закрытием межпространственной трещины. Если этого не сделать, то разрыв будет только увеличиваться, что, по словам Дитя Времени, приведет к уничтожению самой ткани мироздания. Но это уже были проблемы не Форда.       Хотя Пайнс казался отмороженным сталкером, но, в отличие от фанатиков, он действовал из-за любви, а не просто ради мести. Если бы он был только сталкером, Билл смог бы привязать его к себе, используя принуждение к любви как риторическую крайность. Ученого он воспринимал как клинического перфекциониста, решившего сделать все идеально, а не как нытика и просто тормоза. И только Билл нес в себе то самое, чего Пайнсу так недоставало в окружающем мире, а именно — соучастия. В сложных развитых сообществах недооценивают значение личного влияния на окружающих. Оказывается, что вокруг множество людей, но для тебя нет никого. Вот и полюбил Форд космического треугольного демона, лжеца и пижона, из-за добрых слов, которые, возможно, кроме Билла, ему тогда никто и не сказал. Слов, способных изменить мир.       Форд окинул взглядом свой кабинет, изысканно лишенный обстановки. Вещей всегда было немного. За окном барабанил дождь, и ветви березы скребли по мокрому стеклу. Стальной тяжестью в руках покоился квантовый дестабилизатор. Холодный и безжизненный. Форд снял его с предохранителя, покрутил в ладонях. Оружие, способное одним выстрелом уничтожить всесильного демона, оказалось одним из самых сложных изобретений, собранным в результате тридцатилетнего странствия через Мультивселенную. Его последний заряд Форд оставил для себя.

№ 1

      Разрыв между мирами, искрящийся и парящий, увеличился настолько, что пожирал саму ткань бытия. Пространство вокруг сжалось до межгалактической пены между измерениями, куда выбрасывалось все лишнее.       — Билл, давай убежим. Тут нет ничего позорного. Уже ничем не помочь. — У Форда никогда не было особенных амбиций. Он стал работать над порталом лишь для того, чтобы встретиться со своим демоном. И был готов все за это отдать. Созданным мостом между мирами ученый проложил дорогу к их гибели.       — Нет. Но мы заключим сделку, — демон протянул руку, на которой плясал лазурный огонек, — потому что ты сумеешь сделать то, о чем я хочу тебя попросить, — шептал он безумным, исступленным голосом, словно заклинание, до боли сжимая шестипалую ладонь в рукопожатии. — В новой жизни ты не допустишь такого конца. — Треугольное тело Билла начало излучать слабый свет, постепенно становясь прозрачным.       — Обещаю. Все будет повторяться столько, сколько потребуется, пока я не спасу наши миры, — поклялся Форд. Но он буквально физически ощущал, как тает надежда, как испаряется его уверенность, сменяясь отчаянием, сильнее которого он еще в жизни не знал.       Пространство стало более легким, будто разряженным. Вдали горизонт из галактик загорелся ярким пламенем, что само по себе устрашало: такого демон разума не мог припомнить со времен становления всего мироздания.       — Спасибо. Я всегда буду любить вас — тебя и всех тех, кем ты еще станешь! — Абрис фигуры Билла рассеялся туманной дымкой.       Это длилось пару секунд, затем реальность взорвалась яркой вспышкой, сгорая в бушующем иссиня-белом пламени.       — Я хочу повторить нашу первую встречу, — крикнул Форд в пустоту. Чувства разрывали сердце на части. Яркая вспышка, горькая досада, больше ничего не осталось. Жаль, он не смог нормально попрощаться со своей музой. — Билл Сайфер, теперь не ты найдешь меня, а я призову тебя!       Все стало вдруг до безумия четким: каждая частичка материи, видимая и невидимая, когда-то прошедшая через все возможные формы. Бесшумный белый свет заполнил все вокруг. И праведные, и неправедные были преданы этому священному огню.       Состоявшаяся магическая сделка не только изменила ход истории, она нарушила все причинно-следственные связи. Вселенная перестроилась по новым законам, которые установили демон разума и простой смертный. Форд разорвал ткань мироздания ради фанатичной любви к Биллу и ради этого чувства каждый раз создавался новый мир. Они не помнили ничего из всех предыдущих встреч, когда проживали свои жизни. Оставалось только чувство, которое было сильнее любой надежды, глубже предельного отчаяния, страшнее всех физических мук.

№ 46 наша временная петля

      Вложив все накопления в акции Безумия и обанкротившись, Престон Нортвест был вынужден выставить на продажу поместье, чтобы обеспечить семью.       — Я решил купить сарай побольше, а этот как раз продавался! — воодушевленно рассказывал старик Макгакет близнецам Дипперу и Мэйбл, проводя экскурсию по новому дому.       Удача улыбнулась местному сумасшедшему, когда он, обретя рассудок, предоставил по выгодной цене чертежи своих изобретений правительству. Младшие Пайнсы искренне были рады за Макгакета. За него, за двоюродных прадядей и за всех остальных.       — Кому рассказать, не поверят, — смеялась Мэйбл, — что мы все спасли третье измерение.       — Трехмерное, — поправил Диппер. — Дядя Форд говорил, что его номер сорок шесть.       — Никогда бы не подумала, что измерения идут по порядковым номерам.       — Не совсем так, елки-иголки, — перебил Макгакет, оценивая парадную лестницу из ценных пород древесины, — эта цифра означает, сколько раз наше измерение перезапускалось. Но главное…       — Дядя Форд — наш герой! — в унисон закричали двойняшки.       Интересно, что бы они сказали о своем герое, если бы узнали, что в этот самый момент Стэнфорд Пайнс плакал по-собачьи: с долгими, отчаянными завываниями и непрерывными стенаниями. Он рыдал посреди леса в наступающих сумерках, стоя на коленях перед треугольным изваянием. Икал и содрогался, пуская в три ручья слезы. И с каждым отчаянным всхлипом из него по капле безвозвратно уходила надежда, а точнее, то последнее, что от нее осталось.       — Я всегда буду любить тебя.       «Ябет ь’тибюл удуб адгесв я».       Они встретятся в следующем мире.