Отрежьте мне крылья

Бакуго Катсуки стоял, больно упираясь лбом в угол окна и неосознанно вслушиваясь в тихое сопение младенца за спиной. В этот раз мальчик был относительно тихим, хотя количество истерик в детстве на его духовную составляющую не влияло никак: всегда вырастала одна и та же бесхребетная, слабовольная тряпка, не способная ни накричать, ни сказать нет. И всегда Катсуки был вынужден молча наблюдать это никчемное развитие и не прекращать периодические попытки мотивировать его бороться. Катсуки уже не хочет знать, который раз он возвращается сюда. Как и всё цикличное, проживаемая сотни раз одна и та же жизнь кажется всё короче и короче, а отсчёт очередных тридцати трёх лет с каждой новой инкарнацией словно ускоряется. Не успел Бакуго как следует проораться на свою отстойную вечность, а этот неудачник уже две недели как живет. Ему повезло больше, он не помнит ни одну из своих прошлых жизней, включая и ту, двухтысячелетней давности, с которой всё это дерьмо и началось. Катсуки же вынужден не только видеть каждый день его жизни от рождения до неминуемой и слишком ранней смерти, но и помнить их все так, словно это было секунду назад. Кажется, он так и существует всё это время – стоя спиной к тому, с кем повязан на века, и невидящими глазами уставившись в стену перед собой. - Мать твою, ну почему, почему опять, срать мне в душу… - матерился Бакуго по привычке. Он чувствовал взгляд мудрых детских глаз на себе и пока что не хотел оборачиваться. Потому что понимал, что стоит встретиться с ним взглядом, и эта очередная попытка проигнорировать его жизнь не обвенчается успехом. Катсуки хотел побыть относительно свободным еще хотя бы пару дней. А новорождённый Мидория Изуку тем временем видел возле окна своей комнатки ссутуленного человека, из спины которого росли крылья размером с дерево. И каким-то чувством, еще не ясным младенческому сознанию, но очевидным, как лица людей, как голос мамы и как свежесть воздуха, этим чувством Изуку ощущал, что этот образ, отчуждённый, но близкий сердцу, будет следовать за ним всю жизнь.

***

Изуку пять, и его обожает весь двор. Обожает потому, что его можно бить и задирать сколько угодно – тот, абсолютный тормоз и слабак, заплачет обязательно, но никогда не станет жаловаться. Катсуки с мазохистским удовлетворением заметил, как к мальчику приклеили кличку «Деку», и внутренне с ними согласился. Будь в нём хоть немного гордости, Изуку порвал бы каждую задницу в защиту своего достоинства. Но нет. Сколько бы ни поучала его сердобольная мать, этот тупой ребенок остаётся при своем мнении только в данном, самом неподходящем случае – никогда не ударит и не оскорбит в ответ. Первые несколько сотен лет Катсуки буквально ненавидел его за это. Он был готов разорвать и всех козлов вокруг, и самого Изуку, который так безропотно им подчиняется. Может быть, тогда всё бы встало на свои места. Но Бакугоу не имел ни права, ни возможности так сделать. И потому сейчас он просто сидел на скамейке в их маленьком дворике и смотрел, как Изуку в экспериментальных целях заталкивают в небольшое искусственно созданное песочное углубление. Дети неконтролируемы в своей жестокости, и в этот раз они опять заигрались. Когда тяжелый ботинок на чьей-то ноге полетел в голову Изуку и самый жирный и бессердечный отпрыск из этой компании уселся ему на спину, тот обессиленно свалился в канавку лицом вниз. Вся вечноживущая душа Катсуки сжалась в ледяной комок внутри его живота, а дети не остановились. Всей кучей из пяти маленьких ребят, весивших каждый на порядок больше тощего Изуку, они вдавили неподвижное тельце в песочницу и так и остались сидеть на нём, вереща и смеясь от души. Сидящие вокруг этого балагана мамаши, казалось, даже не замечали, что на их глазах убивают ребенка. Мать Изуку и вовсе не было видно. Катсуки не мог, не имел права сдвинуться с места, как не имел права не смотреть на этот ужас. Кто-то навалился и на кудрявый затылок. Маленький Изуку лишился последней возможности извернуться и вдохнуть воздуха – лицо было полностью погружено в песок. Маленькие пальчики слабо скребли песок в последнем умоляющем жесте. Катсуки перестал дышать вместе с Изуку, глядя на эту торчащую в неестественном изломе руку и полный песка кудрявый вихор, едва видные под надавившей сверху массой. - Изуку? Изуку-у!!!!!! – к песочнице быстро приближалась полноватая молоденькая женщина. По лицу ее пошли красные пятна, на покрасневшем лбу вздулась вена. – Эй, вы что творите?! Вся кучка мелких засранцев мигом испарилась. Бакуго зачем-то запомнил лицо каждого из них, словно когда-нибудь сможет им отомстить. Оставшаяся лежать в яме тушка слегка пошевелилась и перевернулась. Мидория Инко, изо всех сил сдерживая слёзы, исступленно кричала на сына, вытаскивая его за руку из ямы и отряхивая. Катсуки слышал, как тот заплакал, но не оттого, что чудом остался жив, а от необъяснимой и несправедливой маминой ругани. Так же истерично, как и она, мальчик кричал ей, что всё в порядке, что они просто играли. Бакуго посмотрел в небо. Его дыхание всё ещё не восстановилось, а к сердцу подвязали первый камень. Это было только начало. - Каччан! – жалобно пропищал нежный голос. Он опустил глаза, чтобы заглянуть в полные слёз вылупленные в него шары. «Вот и всё, - иронично подумал он, - теперь ты на всю жизнь Каччан. И сдохнешь Каччаном» - Вы видели это? Видели?! – нервно спросила у него Инко, продолжая хлопать по одежде Изуку дрожащими руками. - Видел, - безразлично кивнул Катсуки. - Почему тогда просто сидели? – Полные злости и отчаяния материнские глаза уставились на него. - Тоже хотели посмотреть, что будет? Как быстро мой сын умрёт от сдавливания? - Вы сами-то где были? – парировал Бакуго, помогая ей отряхнуть Изуку, - Если мать гуляет с ребенком, то она в первую очередь следит за ребенком, вроде как? Или вы такая же отстойная мамаша, как и у этих мелких скотов? Они уставились друг на друга – Святая Мать и Великий Хранитель, - и в глазах обоих на секунду мелькнуло то, давнее, забытое на тысячи лет чувство. Узнавание. Катсуки ощутил, как те самые маленькие пальчики, что минуту назад еле трепыхались в последней надежде на помощь, ухватили его за штанину джинсов. - Каччан, Каччан, Качча-а-ан, - требовательно ныл Изуку и оттягивал ткань. Не отрывая задумчивого взгляда от Инко, Бакуго протянул ему руку. Сердце глухо и привычно заныло, когда две веснушчатые ручки ощутимо сжали большой и указательный пальцы. Инко отвела взгляд и вытерла слёзы. - Ладно, - вздохнула она и выпрямилась. Бросила взгляд на руку Катсуки в ладошках Изуку и добавила: - Вы правы. Я… оставила пакет с продуктами в магазине. Бакуго, вам не составит труда посидеть с Изуку, пока я схожу за ними? Это рядом. Катсуки мотнул головой и отвернулся от неё. - Не составит. Всё-таки она безумная женщина. Изуку перестал плакать. Подпитавшись душевными силами взрослого, он радостно потянулся к его волосам. - Ты зачем полез туда? – строго спросил Катсуки, сажая его себе на колено. – Я же говорил: эти ребята злые. - Они не злые, - рассеянно возразил Изуку, увлеченно теребя галстук Бакуго. В волосах так и остались песчинки, но их теперь можно только вымыть. Эти кудряшки слишком плотные. - Да что ты? – Катсуки большим пальцем утёр слезы с его глаз и остатки пыли с щёк. - Помнишь, что я говорил про злых людей? - Угу. - Ну, и какие люди злые? - Которым нравится делать больно, - послушно ответил Изуку. - Да, - в тысячный раз Катсуки заводил эту беседу, словно надеясь, что она когда-нибудь приведёт к нужному результату. - И что, по-твоему, эти ребята не сделали тебе больно? Изуку промолчал. Дохлый номер, Каччан.

***

Бакуго было лень спускаться с лестницы, потому он просто сбросил мешок с лестничной площадки третьего этажа прямо в подъехавший мусорный грузовик. - О, Бакуго-кун, ты не мог бы и мой так? – послышался хриплый голос позади него. Он ухмыльнулся и забрал пакет у тощего старика со странно висящими возле лица длинными прядями волос. - Чем-то еще помочь, Тошинори-сан? – спросил он, пустив и второй пакет в полёт. Этот престарелый джентльмен, которого Бакуго за причёску прозвал Всемогущим, был его соседом по этажу с тех пор, как Катсуки здесь появился, и последние несколько месяцев стал всё чаще разглядывать его, долго и внимательно, словно пытался узнать в парне дальнего родственника. - Да нет, - отмахнулся он, возвращаясь в свою квартиру. – Просто смотрю и удивляюсь, что уже почти десять лет как тебя знаю. Ты совсем не меняешься, парень. - Вы тоже не стареете, - ответил Катсуки, поставив в уме галочку переехать отсюда в ближайшие месяцы. Осталось двадцать три года. Изуку больше не Изуку. Теперь он на всю жизнь Деку, даже Катсуки привык звать его так. Бессмысленное и никому не нужное самопожертвование превратилось в смысл его жизни. Помогай слабым, не спорь с сильными, будь добрым к каждому столбу – вот его жизненное кредо. Неудивительно, что он опять не переживёт тот злополучный день. Катсуки не понимает, Катсуки злится больше, чем когда-либо. Катсуки ждёт, когда можно будет выругаться как следует при Изуку, чтобы больше не бормотать себе под нос. Деку определённо понимает, что Бакуго не человек. Но слава небесам, не собирается обсуждать это ни с матерью, ни с окружающими его людьми. К слову об окружающих: глядя на их взаимоотношения, сложно было назвать ровесников Деку друзьями. Эти дети умерили свою жестокость и никому не нужную жажду чужих страданий, но относиться к мальчику лучше не стали. Слишком раздражительными и невзрачными были его открытость и любовь ко всем. Девочки нещадно рвали его рубашки, потому что девочкам можно и нужно бить мальчиков, особенно за просто так. Мальчики же его просто не воспринимали. Подойдёт ближе, чем нужно, – оттолкнут. Отмахивались, как от надоедливой мухи. Слабак, кусок говна, бездарный, тупорылый, посредственный, никому не нужный, больной на голову. Деку. Час икс настал, когда Изуку позвонил Катсуки и дрожащим голосом попросил прийти. В тот вечер Инко не было дома, а пацан, с еще не сломавшимся голосом и абсолютно чистым восприятием мира, но уже зародившимся чувством личности, отчаянно выл от горя, едва не вырывая себе волосы и размазывая сопли по плечу Бакуго. Он спрашивал, за что его ненавидят. Спрашивал, что он им сделал. Спрашивал, как ему заставить их поверить, что он есть. Каччан отвечал то же, что отвечал все эти две тысячи лет: ты сильнее их, поэтому им это не нравится. Они тупые говнюки, которые не умеют любить и считают себя лучшими. Но ты не открывай всем своё сердце. Я знаю, это чертовски тяжело, это охренеть как тяжело, но, пожалуйста, не надо. Иначе будет только хуже. В этом мире есть те, кто достоин быть тебе другом, и эти люди – не одни из них. Будь сильным, будь мужественным. Умей постоять за себя. Катсуки выдаёт тайну – он редко когда это делает, но в тяжёлых случаях позволяет себе нарушить обещание, - говорит, что у того будет двенадцать настоящих друзей, которые будут беспрекословно ему верить. И беззащитный, подросший зеленоглазый детёныш успокаивается в его руках и засыпает с высыхающими горячими слезами. К сердцу Бакуго привязывается второй камень.

***

- Каччан! – слышит Катсуки с другой стороны улицы. Видит – с пешеходного перехода ему активно машет тонкой рукой кудрявый, как итальянец, подросток, невысокий и щупловатый для своих лет, но с заразительной и невыносимо доброй улыбкой, от которой становится тяжело на душе. Он был не один, впервые на памяти Бакуго, - за ним следовала разношёрстная шумная толпа человек из десяти. Катсуки немного полегчало – в этой жизни они появились раньше. Загорается зелёный, и Изуку, не глядя на дорогу, несётся к нему. Будь Катсуки человеком, ему было бы стыдно за такое поведение своего названного кохая. Но человеком он не был, и потому позволил себе ответно обрадоваться и раскрыть объятия навстречу. Деку по-обезьяньи повис на нём, завопил приветствие на ухо, но почти сразу же отпустил и заговорил быстро и сбивчиво: - Каччан, это ребята из музыкального клуба – помнишь, я рассказывал… Народ, это Каччан… Бакуго Катсуки, мой старый друг и главный авторитет по жизни. Пока Катсуки вспоминал, по каким причинам их клуб музыкантов-неудачников, никому из администрации школы не нужный и абсолютно всем мешающий, всё ещё не расформировали, перед его глазами промелькнула вся стайка этой громкой команды, представляемая Изуку. Вот и они. Апостолы, сектанты, всем сердцем преданные своему лидеру. Ни один из них не будет с ним в страшный момент. Тогда, когда будет действительно нужно, когда возникнет настоящая опасность, одиннадцать из них прикусят языки, а один развяжет его достаточно, чтобы отправить главаря на казнь. Катсуки всегда кажется, что что-то в их лицах есть от тех, первых. И в этом огромном и прямом, как шлагбаум, парне в очках, был отголосок правдивой души Петра, и в этой курносой и большеротой девочке остался дух Павла. А вот в маленькой и толстой, похожей на мать Изуку, девчушке, явно жило воплощение Магдалины. Двенадцать человек заинтересованно глядели на хмурого и бледного парня, которому можно было дать и двадцать пять, и сорок лет, и что-то в нём заставило каждого из них чувствовать себя…странно. Они не знали причины своего состояния, но понимали, что не могут оторвать от него взгляд. Как будто он заставлял их не отворачиваться. Бакуго смотрел в полные жизни и надежды глаза и не видел ничего. Они чувствовали только его силу, которая одновременно соблазняла их и заставляла их сердца биться в необъяснимом страхе. Точно такую же силу, которая соединяла их сердца с сердцем Изуку, но более обнажённую и очевидную. Каччану стало тошно. В руках этих детей жизнь величайшего человека на Земле, а они смотрят на него, Бакуго Катсуки, и трепещут от его взгляда, словно это он решает их судьбы. - Наш клуб… короче, его окончательно закрыли, - расстроенно сообщил Изуку, представив всех. – Мы решили собраться напоследок, посидеть в городе. Не хочешь с нами? «Я и без того буду с вами» - Нет уж, спасибо, - Катсуки провёл ладонью по непослушным волосам парня, - выгуливайте себя сами, у взрослых есть дела. Катсуки заходит в единственную католическую церковь в этом районе. Воспоминания становятся всё ярче с каждым годом, и это начинает раздражать. Он долго стоит на пороге и пялится на внушительное и запредельно вульгарное распятие, морщится и отводит взгляд. И только тогда замечает торчащую среди скамеек двухцветную, как карамельная палочка, голову. - Ты че тут забыл? – рявкнул он, игнорируя нескольких обернувшихся в его сторону людей. Человек развернулся и уставился на него мутным голубым глазом, почти светящимся на фоне красной, выжженной адским пламенем кожи. - Ответ «замаливаю грехи» тебя устроит? - равнодушно ответил он. Маммон, сын Сатаны и вестник Апокалипсиса, живущий сейчас под именем Шото, смиренно сидел в церкви и как будто бы просил прощение за грехи. Всё-таки даже вечные не лишены самоиронии. Катсуки фыркнул и сел рядом. - Как он? – спросил Шото. - Растёт, тупит, - Бакуго вздохнул и откинул голову назад. Почему-то все храмы строят так, что потолок кажется выше неба. – Как обычно, мать его. - Не выражайся, ты в доме Господа. Катсуки секунду тупо смотрел Шото в глаза, после чего опять громко прыснул и они оба чуть не расхохотались в голос. Ладно, иногда с этим отродьем бывало и весело. - А как твой рогатый? – спросил в свою очередь Катсуки. - Не знаю, - резко ответил демон, и он понял: нет, еще не время. Этот парень был чистым прототипом божьего сына, своеобразным сатанинским проектом для баланса сил, с той лишь разницей, что Шото не захотел быть оружием в чужих руках и без тени сомнения предал ожидания своего отца, не устроив должный хаос в своё время. - Моему бы пацану такой характер, как у тебя, - пробормотал Катсуки и уткнулся головой в пюпитр для книг. - Обычный себе характер, - Шото вытащил левую руку из кармана. Покрасневшая, но не так, как его левый глаз, вся покрытая рытвинами и струпьями, она шелушилась и со страшной скоростью облезала. Оно и понятно, эта рука принадлежала его отцу. Парень наблюдал за своими жуткими метаморфозами с ненормальным удовольствием, как обычно девушка любуется новым маникюром. «Так вот зачем он тут сидит, грёбаный мазохист» - Обычный для кого? – спросил Катсуки. Шото пожал плечами: - Для человека, наверное. Бакуго раздражённо цыкнул. - Так в этом-то и дело. Изуку такой же человек, как и все. Как и ты, отчасти. И он вполне в состоянии делать и хотеть всё то, что делают и хотят люди. Сколько я ему говорил: это твоя сраная жизнь, она одна у тебя, не проживай ее, отдавая хер пойми кому нужные долги. Живи для себя, живи. Но думаешь, этот дурак хоть раз меня послушал? – он устало выдохнул. - Никакой воли нет. - А у тебя самого-то есть она? – поинтересовался Шото, хотя ответ прекрасно знал. - Пф, - Катсуки поднялся со скамьи. – Я, по-твоему, похож на того, кто делает, что хочет? Он вспомнил наконец, зачем пришёл сюда. Встав чётко по центру алтаря и оглядев пространство, чтобы ничего не задеть, Катсуки вздохнул и почувствовал, как вечно сложенные и практически никому не видимые крылья выпрямляются и словно бы становятся легче. - Уже и забыл, как они выглядят, - проговорил он, рассматривая пёстрые перья. - Они уже начали тяжелеть? – спросил со скамьи Шото. - Угу, - кивнул Катсуки и скривился: дебильный принцип работы этих крыльев – собирать на себя человеческие грехи, как пыль на метлу, - уже изрядно его заколебал. – Твою мать, двумордый, ну прям соль на рану. - Извини, - бесстрастно отозвался демон. – Я всего лишь дитя преисподней. - Да, очень круто в случае чего прикрываться преисподней, сукин ты сын, - отмахнулся Бакуго и вдруг вспомнил: - Кстати об этом. Скажи, тебя реально родила шакалиха? - Нет, дружище, - вздохнул Шото и поднялся с места – видимо, левую часть тела стало жечь слишком сильно, - моя мать была такой же женщиной, обычной и физиологически здоровой. Правда, ее известность ограничилась в моем лице. Может, оно и к лучшему. - Поверь, к лучшему. Демон встал и сделал пару шагов в сторону выхода, но остановился и задал вопрос напоследок: - Так всё-таки, почему ты думаешь, что ему нужно следовать собственной воле, хотя сам на это не способен? Разве ты имеешь на это право? Катсуки развернулся. Освещаемый солнцем, падающим на кафедру, он практически засветился золотым цветом. Крылья, каждое вдвое больше его собственного роста, закрыли собой и престол, и пошлое распятие, и словно сделали всю церковь чище в сотни душ. Лишь кроваво-красные глаза, полные нечеловеческой тоски и ярости, выдавали в Бакуго вечно наказанного отступника. - Оно избавит его от этой вечной карусели с дерьмом, придурок. Причём тут я и моя воля, когда речь идёт о человеке, который может, но не хочет изменить себя? Шото с секунду разглядывал образ ангела перед собой, а затем коротко, с слишком холодной для адского отродья усмешкой сказал: - А дело-то вовсе не в нём, Каччан. Катсуки хотелось послать этого говнюка. Хотелось плюнуть так, чтоб точно ему в лицо попало. Хотелось заорать, что тот ничего не понимает и вообще несет бред собачий. Но Катсуки, против своей несуществующей воли или наоборот по ней, прикусил язык.

***

Изуку готовился поступать. Результаты экзаменов, далеко не самые лучшие и закрывшие ему дорогу в более-менее престижные заведения, казалось, беспокоят только его мать. Этот парень был словно одержим идеей человеческих взаимоотношений и беспрерывно выводил формулу избавления от ненависти. Он часами разглагольствовал Катсуки о своих предположениях, восторженно рассуждал о том, сколько возможностей даёт человеку спектр его эмоций и насколько сложны на самом деле причина и следствие того или иного поступка. Он болтал, что психология всё врет, что всё просто только снаружи, а внутри мозга процессы происходят постоянно и непредсказуемо, и каждый шаг ведет к определённому результату. Он был достаточно умён для восемнадцати лет, не думал о себе, не думал о популярности, вообще не обращал внимания на собственную жизнь. - Ни один человек не становится уродом просто так, - говорил Изуку, залпом допивая остатки вина, - всё уходит корнями в детство, в перенесённые травмы, в невнимание родителей или жестокость других детей. Во многом, конечно, это зависит и от самого человека – как он воспринимает других, как чувствует их настроение, как легко поддается соблазнам. Но внешний фактор – определяющий. - Ты поэтому ни на кого не обижаешься? – рассеянно спрашивает Бакуго, как будто не знает, что Изуку ему ответит. - Ну конечно. Всё, что несёт в себе злобу, будет провоцировать злобу в ответ. И если этому всегда поддаваться, то из тебя выйдет такое же дерьмо, как и из других людей. - Ну, знаешь, - Катсуки ощущал такое сильное дежавю, что стало почти физически больно, - Многие люди заслуживают того дерьма, что можно вылить на них в ответ. - Да нет же, - Изуку опустил бокал на стол так громко, что звякнула пустая бутылка, - никто не заслуживает участи хуже, чем та, что ему уготована. Отвечаю. Понимаешь, если человек на тебя за что-то накричит и ты накричишь на его в ответ, то ты лучше для себя не сделаешь. Потому что, каким бы победителем в этом баттле ты ни вышел, тебя оскорбили, и оскорбили сильно. А представь, этого человека, который на тебя накинулся, сегодня уволили с работы, бросила жена, может, его ребенок попал в больницу. И его дерьмовое настроение не могло вылиться никуда, кроме как на тебя, случайно подвернувшегося, но не такого расстроенного, как он. И в итоге весь негатив, который он нёс в себе, ты увеличил в несколько раз и еще и в себя принял. Что в этом хорошего? Он уставился сверкающими от захватившей мозг идеи глазами на Катсуки. - На ситуацию нужно всегда смотреть относительно ситуации, понимаешь? А не относительно твоих собственных принципов и личных трагедий. Важен не ты, важна жизнь и люди в ней. Наступила тишина, в которой по ушам било тиканье часов. Катсуки смотрел в уверенное и упрямое лицо, возмужавшее, но сохранившее детские черты, ставшее жёстче с течением времени, но не утратившее бесконечной любви в глазах, смотрел и думал только о том, что он чертовски устал. Он слышал эти речи из века в век, разными словами и в разных интерпретациях, разными голосами и в разном возрасте, но всегда заключающие в себе одно. Потому что Спаситель всегда Спаситель. Его имя означает только то, что он живёт не для себя. «Может, это я…» - Ты то же самое на вступительных будешь говорить, оболтус? – спросил Катсуки и поднялся со стула. «… делаю из него Деку?» Он услышал, как Изуку за спиной пьяно вздохнул. Пока что Бакуго не хотел оборачиваться и видеть его лицо. В те моменты, когда его глаза не видны, становится немного спокойнее. - Каччан… - М? Изуку заметил какое-то движение краем глаза и посмотрел на силуэт Каччана у тёмного окна. Увидел расправляющиеся, пышные и прекрасные крылья за его согнутой спиной. Моргнул – и видение исчезло. - Ты ведь ангел, да? Катсуки усмехнулся: - Ага, - вернулся за стол и как-то горько вгляделся в лицо Деку, - очень хреновый и некомпетентный ангел. Изуку опустил глаза. - Я задам еще вопрос? Можешь не отвечать, если это тайна, но мне кажется… нет, не так, я чувствую, что знаю это. - Выкладывай уже. - Я умру, да? – глаза опять уставились прямо в чёрную душу Катсуки. Тот вздохнул – рано или поздно этот момент бы всё равно наступил. Просто в этой жизни всё по какой-то причине происходит раньше, чем обычно. - Давай-ка я тебе всё расскажу по порядку, - хрипло начал он, и Изуку положил подбородок на ладони, приготовившись слушать. – Ты, очевидно, уже понял, кто ты и зачем здесь. Из-за моих крылышек, или потому что Инко всё-таки дала тебе почитать Библию, хотя я говорил ей этого не делать… - Всё вместе, - объяснил Изуку. – И еще я начал вспоминать. - Окей. Тогда тебе должно быть понятно, что две с небольшим тысячи лет назад, когда люди стали практически неуправляемыми, ты стал большим проектом моего босса – и твоего отца соответственно – по отпущению человеческих грехов. То есть, по заложенной при рождении программе ты должен был привнести в мир добро и очистить его от ненависти. Но есть одна загвоздка, в которой как раз появляюсь я – серый кардинал всей этой заварушки, про которого нафиг не нужно упоминать ни в каких книгах. Катсуки посмотрел на свои сцепленные руки. - Твоя смерть в планах не была, и я должен был ее предотвратить. Но знаешь, какая главная проблема хранителя? Как бы он ни хотел и что бы ни случилось, он не может вмешиваться в человеческую жизнь. Я мог только убеждать и направлять, пытаться влиять на тебя своими наставлениями, советами… и смотреть, как ты посылаешь их все на хер, - он рассмеялся и зачем-то потёр ладонями лицо. – И в последний день я, впервые в человеческом облике, стоял прямо напротив креста, на котором…

***

…тела уже не было, и смотрел на уходящие в сторону от закатного солнца грозовые тучи. С той стороны на песчаное поле близ Иерусалима уже наступала тьма. Внутри него был ураган. Рука рефлекторно сжала грудную клетку, как будто могла вырвать изнутри всю заполнившую душу черноту. Он не знал, кого ненавидел больше – людей, мелочных, тривиальных и отвратительных по своей сути, или Спасителя, преступно невосприимчивого к их жестокости. Он не выдержал и закричал. Первым звуком, который услышала земля от ангела, был истошный вопль, полный злобы и разрывающей сердце боли. Грех называется грехом не потому, что делает хуже кому-то другому, а потому что разрушает тебя самого. - Я больше не отдам его! – вопил он в чернеющее небо. – Я не отпущу! Он будет жить!..

***

Катсуки опустил голову на руки. - Я помню их все, - продолжил он. – Одну общую историю, рассказываемую по-разному. Я смотрел, как тебя бьют, насилуют, уродуют, предают. Как ты молча улыбаешься в ответ на всё, словно так и надо, так и должно быть… И в конце концов ты просто красиво подставляешься и уходишь, как и подобает твоему архетипу добродетели. А я, как этот блаженный из «Собора Парижской Богоматери», просто не могу продолжать существовать и исчезаю следом. И снова по кругу. Снова-снова-снова. Чужая рука легла на его затылок, мягко провела по волосам. - Ты не заслужил этой срани, - последняя попытка вразумить, достучаться. - А ты ни в чём не виноват, - спокойно отозвался Изуку, и сердце Катсуки замерло. То, о чем он никогда не хотел думать, ворвалось в сознание быстро и неизбежно. Стало тяжело настолько, что Бакуго был не в силах выдержать даже успокаивающую руку, перебравшуюся с головы на шею. Он увернулся от прикосновения и снова встал. - Не надо. Изуку потянулся следом: - Каччан… - Нет, - Катсуки отошёл в другой конец комнаты. – Отвали. - Ты слышишь, что я говорю? - Я прекрасно тебя слышу, и твоё долбаное мнение никому здесь не интересно. Изуку со вздохом опустил голову: - Каччан, прошу тебя, выслушай. Я делаю в этой жизни только то, что сам хочу. Мне никто, кроме тараканов в мозгу, не указывает, как поступать. И как бы ты ни вмешивался, как бы вы ни убеждали меня стать просто добрым гражданином и не идти на жертвы, я всё равно на них пойду. Потому что это моё сраное человеческое право – выбирать. Иначе ты, Хранитель, не стал бы стоять в стороне и просто смотреть. Пожалуйста, прекрати мучиться и прости себя, наконец. Катсуки сам не зная почему подпускал Изуку к себе всё ближе и не мог оторваться от слишком больших, блестящих от слёз глаз. Голова его звенела роем мух, а развороченная душа неслышно звала на помощь. - А ты сам-то меня простишь? – тихо спросил он. - Пф, - Изуку даже отвернулся. – Было бы за что, простил бы. Идиот. Бакуго долго смотрел на него. Плачущего и страдающего за всех и вместе со всеми, изгоя и защитника, несущего великое благо в мир. Иными словами, просто хорошего человека. - Чего ревёшь-то? – спросил он. Изуку тяжело усмехнулся, ладонью вытирая глаза: - Вместо тебя, наверное. Эй, - тонкая мальчишеская рука опять потянулась к его шее, прошлась по затылку, притянула к себе. Катсуки не знал, зачем пошёл у него на поводу. Не знал, зачем спустя миллионы прожитых вместе дней, после наблюдения развития всего человечества и окончательного убеждения в его бессмысленности и пустоте, ему стало так приятно почувствовать сухие губы прижатыми к своим. И почему такое краткосрочное и низкое желание близости приносит облегчение большее, чем цель и смысл всей его жизни. Чувствовать в своих руках чужое тело, прижимать его к себе и ловить губами каждый выдох казались ответами на все его вопросы и единственно важными вещами в этой вечной и ничего не стоящей жизни. Изуку всхлипнул и прижался к нему бёдрами. Тогда Катсуки пришлось его остановить. - Стой, стой, погоди, - он отодвинул парня за плечи. – Я всё ещё не человек. Деку непонимающе захлопал глазами, а затем, засмеявшись с собственной дурости, ответил: - Да, точно… Извини. Катсуки разглядел его – раскрасневшегося, смущённого, счастливого. И готовый завязаться на сердце третий камень растворился и исчез. - Зачем ты это сделал? – спросил он. - Потому что захотел? – гордо ответил Изуку, как истинный подросток. - Не этому ли ты меня учил с начала времён? - Я учил тебя быть достаточно сильным, чтобы- - А я слабый, по-твоему? – снова зелёные глаза уставились куда-то далеко внутрь Каччана. Не в силах соврать, он покачал головой.

***

За почти двадцать лет Катсуки как следует развил свой навык метания мусорных пакетов. Теперь, стоило ему услышать грохот подъезжающего грузовика, он делал полшага от порога квартиры и по чётко выверенной траектории пускал пакет в воздух. Это занятие стало одной из побочных целей и почти единственной отрадой в этом мире. Ещё одной отрадой был его старик-сосед, который, хоть и раздражающе-подозрительно косился на Катсуки, нередко отвлекал его от суицидальных мыслей и избавлял от лишней нагрузки на сердце. Потому Бакуго так отсюда и не съехал. - Пойдём-ка прогуляемся, сынок, - загадочно предложил ему Тошинори одним утром. Шли они долго, и Всемогущий всё это время молчал. Катсуки глядел ему в спину и гадал, что такого собирается ему этот дедуля сказать – скорее всего, он, как большинство пожилых людей и младенцев, стал видеть его крылья и подумал, что Бакуго – его смерть или что-нибудь вроде того. Или же решил рассказать ему всю историю своей одинокой жизни и отдать в наследство свою квартиру. Хотя это вряд ли, слишком лёгкий подарок для мира людей… - Ты, я смотрю, нашёл себе отпущение, - произнёс вдруг Тошинори не своим голосом. Бакуго поднял глаза – напротив него стоял вроде бы тот же его сосед, за которого он двадцать лет выбрасывал мусор, но помолодевший и выросший почти на полфута, с золотыми волосами вместо серой седины. Катсуки громко хлопнул себя по лбу. - Чёрт, - усмехнулся он, - Я действительно такой тупой? - Не совсем, - миролюбиво утешил его Отец. – Я неплохо скрываюсь. - Ну да, - Катсуки оглядел своего собеседника еще раз. – Будь ты с внешностью Моргана Фримена, было бы слишком очевидно. - Покажи-ка крылья, - попросил он. Бакуго послушно развернулся и расправил их. - Сильно тяжело? - Такое ощущение, что скоро отвалится спина, - ответил Бакуго. - Конечно, - кивнул босс. – Ты всегда воспринимал правила слишком буквально. Как тебе вид? Катсуки посмотрел на океан, до берега которого они дошли. Солнце уже наполовину утонуло в воде, и боковым зрением была видна наступающая с противоположной стороны ночь. От соприкосновения с солнцем вода светилась. Где-то в памяти воскрес голос экскурсовода, рассказывающего об опасности тайфуна в этой местности и о мерах предосторожности в случае угрозы. - Неплохо, - ответил Бакуго. – Что ты имел в виду? - Ты про что? Про отпущение? - Да. Всемогущий с секунду задумчиво вглядывался в лицо Катсуки, что почти что вывело его из себя. - Ты всё так же ненавидишь человечество? – спросил он, так и не ответив на вопрос. Бакуго мотнул головой: - Всё гнилое насквозь. Может, по отдельности они были бы неплохими, но вместе образуется такой мерзкий органоид, смотреть тошно. Создатель рассмеялся так, что помолодел ещё лет на десять. - Ты жесток, Бакуго-кун, - сказал он. - Так ты сам их распустил, - невозмутимо ответил Катсуки, - посмотри, если не веришь. Сначала они разом опошляют всё, чему их научили, чтобы вырастить себе рабов, теперь вообще плюют на правила. Ничему не учатся, а ты даже не пытаешься это исправить. Что, хочешь всё-таки устроить им очередной апокалипсис? - Нет, - легко ответил Тошинори и снова превратился в старика. – Я больше не уполномочен что-то здесь исправлять. Бакуго выпучил глаза: - В смысле?! Это твой мир, ты его создал! - Может быть, - Всемогущий посмотрел на воду, которая из золотой сделалась розово-алой, - но то, что я создал, может создавать себя и само. Он вздохнул: - Мы здесь больше не нужны, мальчик мой. Посмотри на них: то, что они игнорируют правила, не значит, что они о них не знают. Каждый – тонет ли он, или плывёт на поверхности, - судит прежде всего самого себя. В этом и заключалась суть эксперимента, и поэтому, считай, он удался. Катсуки молчал. Ему вдруг стало невыносимо смешно, захотелось повалиться на пол и истерически захохотать. Либо зарыдать настолько громко, чтобы даже жители Эль-Пасо, штат Техас, услышали и сочувствующе прижали руки к сердцам. - Если ты их такими задумал, - проговорил он, не глядя никуда, кроме собственных ботинок, - зачем был нужен он? Создатель снова вздохнул и замолчал. Катсуки не смотрел в его сторону, поэтому ему на секунду показалось, что Тошинори исчез вовсе, но когда поднял взгляд, увидел, что тот сосредоточенно ищет ответ в океане и небе. - Это было что-то вроде… прощального подарка, наверное, - ответил он наконец. – Всегда есть человек, знающий Истину и несущий её остальным. - Провальный план, - безжалостно констатировал Бакуго. - Да, - кивнул Отец. – но согласись, всегда найдутся те, кто верит и следует. И этих людей с каждым разом всё больше. И я не про тех, кто празднует его Дни рождения. Про тех, кто идёт за настоящим Спасителем. - Не знаю, - косо глянул на него Катсуки. Он видел всегда одних и тех же: мать, двенадцать союзников, подружку, бесчисленное множество врагов, которые вместе, по своей воле или против неё, в итоге доводили его до самого страшного… …а дальше? Что было после его смерти? Как на нее реагировали? Сколько людей приходило на похороны? Кому было по-настоящему жаль его? Чьи судьбы он изменил? - Во-о-от, наконец-то ты открыл оба глаза, - Всемогущий даже похлопал парня по плечу, отчего его ноги подкосились, и Катсуки присел прямо посреди тротуара. - Значит… он и должен умирать, да? – он посмотрел на Отца снизу вверх. – Тогда на кой хрен здесь нужен я?! От чего я спасал его? Тут он сразу нашёлся с ответом: - А ты сам-то зачем пытаешься его изменить? Сделать его мерзким и гнилым человеком, вроде тех, кого ты так презираешь? Катсуки глядел на начавшего исчезать Создателя во все глаза. Он не мог понять, знал он ответ на этот вопрос или нет, как не мог понять, что делает здесь и зачем. За эту жизнь на него навалилось слишком много потрясений. - Ты очень вырос, Бакуго-кун, - произнёс затихающий голос. Больше Катсуки не видел своего соседа.

***

Погружённый в перманентные раздумья, стиснувший зубы от адской боли в спине, депрессивный и похожий на преждевременно состарившегося юношу Катсуки сперва не заметил, как к сердцу подкатила уже привычная тревога. Ноги сами понесли его к нужному месту – Бакуго снова и снова поддавался иллюзии, что сможет что-то сделать, как-нибудь не ментально помочь Изуку. А может, бежать на место происшествия было частью наказания – чтобы Катсуки не пропустил ни одного избиения в жизни своего подопечного. Добравшись до нужного поворота и заглянув в тупик, он даже испытал что-то наподобие облегчения. В тридцати метрах от него, в конце тупика, Изуку держал за горло и прижимал к стене такой же никчёмный и забитый заморыш, только на пару лет старше и гораздо более чувствительный к ненависти окружающих. Шигараки или как там его. Он даже не будет в числе тех, кто убьёт Изуку. Просто случайно встреченный студент со старческим лицом и букетом психических расстройств. Который смеет делать жизнь Деку еще тяжелее. Катсуки вглядывался в побелевшее от страха лицо, трясущуюся руку, протягивающую парню золотую цепочку – одну из тех, что Каччан выбирал для него полгода назад. Он сказал тогда, что эта штука оберегает неудачников от неудачных решений. Глаза Изуку заслонили длинные кудряшки – он отращивал их, чтобы быть похожим на LP. Изуку обожал LP, наверное, так же, как и всё человечество. Катсуки не знал, что произошло раньше – заполонившая абсолютно всё внутри и даже само восприятие злость или абсолютное отключение мозга и осознания того, что он делает. Как бы там ни было, простояв ещё одно бесконечное мгновение, Катсуки сделал шаг вперёд. Потом ещё, ещё. Когда идти стало невыносимо, он побежал. С каждым уходящим под ногами метром спина болела всё меньше, а дышалось всё легче и свободнее. Затхлый воздух подворотни казался свежее приморского ветра, а эти три секунды долгими, как часовой марафон. - Эй! – рыкнул он. Шигараки обернулся и мгновенно выпустил шею Изуку из рук. Деку свалился на землю на негнущихся ногах, судорожно вдыхая воздух. - Какие-то проблемы, чувак? – спросил он, жутко улыбаясь и отходя в сторону от тяжело дышащего и уставившегося волком Катсуки. – Это личное дело, мы просто выясняли отно- Бакуго одной рукой вдавил Шигараки в стену так, что тот с глухим стуком ударился затылком о кирпичную стену и поперхнулся. Катсуки не чувствовал в себе готовность или желание убить, больше хотелось просто запугать. Но чёрт возьми, как же было приятно чувствовать чужое, готовое вырваться из груди от ужаса сердце и смотреть в бесцветные, но сверкающие смертельным ужасом глаза. Чёрт, этот парень реально поверил, что его убьют! - Ещё раз подойдёшь, - медленно, с расстановкой и максимально излучая ярость, прошипел Катсуки ему в лицо, - сдохнешь. И с силой столкнул парня на землю. Рубашка Бакуго выправилась из джинсов и перекрутилась во время бега и неудавшейся драки, щёки алели от жары, затруднённое дыхание не могло никак восстановиться. Он не увидел, как аккуратно и без испуга, погружённый в раздумья, уходил Шигараки, как удивлённо и немного расстроенно глядел на его бескрылую спину Изуку. Катсуки смотрел на стену перед собой, на свои руки, только что сжимавшие чужой ворот так, как хотели того уже слишком давно. Он яростно провёл ладонями по волосам и засмеялся. Затем смех перешёл в дикий, истерический хохот, настолько долгий и сумасшедший, что у Бакуго из глаз полились слёзы. Он обернулся к всё ещё сидящему на земле Изуку и почти закричал: - Господи, твою мать, как же это классно! – и опять зашёлся смехом. Заразился и начал смеяться и Деку. Прислонившись затылком к кирпичам, он из-под чёлки глядел на поехавшего от радости Каччана. - Ты кретин, - проговорил он сквозь смех, когда Катсуки подошёл и приземлился возле него, - на кой надо было лезть? Что ты теперь тут будешь делать? Катсуки секунду смотрел в добрые зелёные глаза, затем от души, с хорошего размаха, врезал Изуку в скулу. - За что? – завопил ошалевший парень, забыв даже приложить руку к месту удара и уставившись на Бакуго. - Следующий раз будет в нос, - пообещал тот вместо ответа. – Теперь ты от меня не отвертишься, Деку. Каждый грёбаный раз, когда ты соберёшься творить тупость, будешь получать от меня люлей. Привыкай, детка. Изуку жалостливо захныкал: - Это абьюз! А это уже что-то новенькое. Катсуки медленно поднялся и встал прямо напротив него. - Я не понял, - процедил он, - ты сейчас пытаешься вызвать у меня – меня! - сочувствие?! Невинная и простая улыбка в ответ, хлопанье глазищами, активный кивок. - Ты же посланник Господа, светлая душа… - Пф-ф-ф-ф-ф, - Катсуки запрокинул голову так, что выгнулась спина. – Посмотрим на мою светлую душу, когда я доберусь до каждого, кто посмеет до тебя дотронуться. Изуку явно хотел разозлиться. Или разочароваться. Или поорать как следует на придурка Катсуки, который за две тысячи лет набрался ума меньшего, чем Изуку за восемнадцать. Но что-то в его голове перемкнуло, когда он посмотрел в красные, радостные и самую малость обезумевшие глаза. Его друг был впервые таким счастливым и таким живым, и Изуку, как и полагается настоящему человеку, простил ему всё. Он аккуратно, с кряхтеньем поднялся на ноги и уткнулся кудрявой головой в плечо Каччана. - Ты конченный, - только и сказал он. - Ну да, - согласился с ним Катсуки и прижал парня к себе обеими руками. Запустил нос в спутанную шевелюру и поцеловал чётко в макушку – передал последний оставшийся в нём чистый свет. В подворотне, оказывается, не просто был застоявшийся воздух - тут невыносимо воняло. А стены вокруг них были загажены так, что смотреть было невозможно. Потому, не зная, куда деть глаза, Катсуки посмотрел в небо, чистое и почти что прозрачное. Так легко ему не было еще никогда.