Затмение

Затмение всегда сулит перемены. Неизвестный, но почитаемый астролог.

Говорили, Джихангиру не повезло родиться немощным. Глупые, он был счастлив. Счастлив, что его увечье исключало его из претендентов на трон, братья не видели в нём конкурента, и это позволяло им любить его беззаветно и бескорыстно. Ну, за некоторым исключением - Селим, возмужав, решил, что его брат его недостоин, позорит династию. А Джихангир учился, упражнялся с оружием по мере сил, много читал, наблюдал, подолгу беседовал с отцом, учителями и министрами, и с особенным вниманием слушал то, о чем говорят люди. Сегодня янычары, уставшие ждать вестей о выздоровлении Повелителя, подняли оружие на брата Селима. Сегодня брат Мустафа спас его. Сегодня наконец очнулся отец, пусть ненадолго, но и это добрый знак, после стольких месяцев беспробудного забытья. Они повидались с ним, хоть он и спал - Джихангир отметил то, что отец постарел ещё сильнее за время своей болезни, а теперь ему, только собирающемуся встать на ноги предстоит разбирать дела, накопившиеся за три месяца, и, что намного важнее - ему надо что-то делать с янычарами и вопросом наследования. Валиде, Баязид, Михримах и он сам собрались в покоях отца, терпеливо ожидая, что же скажет лекарь - отец очнулся во время ледяного омовения, которым они пытались сбить ему жар. Сам Джихангир стоял рядом с резными столбиками балдахина, пока лекарь осматривал султана, а мать, Михримах и Баязид стояли поодаль, с тревогой наблюдая за происходящим. Наконец пожилой, но энергичный эфенди сообщил, что им удалось сбить жар, так сильно терзавший Повелителя, однако окончательной победой это назвать нельзя. И им не стоит оставлять его одного. Лекарь ушёл, следом их покинула мать, а за ней и Баязид, ободряюще сжав им руки на прощание. - В такие моменты все сталкиваются со своими страхами, не так ли? - Мягко ступая, Джихангир приблизился к сестре, едва Баязид оставил их. - Что это значит? Кто и чего боится? - поникшая было от печальных вестей Михримах вскинула на него тревожно блестевшие глаза и резко выпрямилась. Она всегда была такой, его старшая сестричка. Порывистая, резкая... вся в мать. - Шехзаде Мустафа больше всего боится, что Повелитель не доверяет ему. - Джихангир говорит мягко, вкрадчиво, почти шепчет. - Шехзаде Селим боится, что на престол взойдёт брат Мустафа или Баязид. - Пауза. - Так как трон - это жизнь. - Молчание между его умозаключениями приобретает особую глубину и выразительность. Михримах становится по-настоящему страшно. Её маленький брат, её Джихангир оказался проницательнее их всех. - Шехзаде Баязид... Больше всего он боится остаться вне игры. А Валиде боится потерять Повелителя и своих детей. - Джихангир опять замолк и разглядывает свою сестру, которую только что дрожь не бьёт от всего происходящего... и от его слов в особенности. Мало кто говорит в этом дворце с такой пугающей откровенностью и одновременно с таким ледяным спокойствием. - А чего боишься ты, Михримах? Брат, как всегда, внимательно всматривается в её лицо. Снова молчание. - Что стало причиной того, что ты вновь приняла Рустема в свой дворец? - и смотрит, смотрит в глаза так, что Михримах становится тошно и горько от того, что он прав. Бесконечно прав во всём. - Остаться одной, не так ли? Больше всего ты боишься остаться одной. Она прячет глаза, смотрит в сторону, на узорчатый пол, на рукава своего богатого платья - куда угодно, лишь бы не в эти всезнающие и всепонимающие глаза. Правда, длится это недолго. Справившись с собой, Михримах поднимает взгляд и с вызовом спрашивает: - Хорошо, ну а ты? Ты ничего не боишься, Джихангир? - не можешь достойно ответить - ударь обидчика побольнее. Отвлеки от себя. Такое гаремное воспитание. Джихангир никак не реагирует на её выпад. Он по-прежнему безмятежен как луна, которой всё равно, что происходит там, внизу, в её холодном и равнодушном сиянии. - Не счесть даже. Так как во мне есть частичка всех ваших страхов. Иногда ночами они сливаются воедино и обрушиваются на меня. Но если спросишь, который из них пугает больше всего... Я боюсь людей, Михримах. Людей, у которых нет сердца, совести и справедливости, - брат произнёс это признание легко, спокойно, как и всё, что он делал. Даже несколько отстранённо. В уголке губ притаилась улыбка. - Если бы все мы были бесстрашными и сильными, как наш Повелитель. - Ты думаешь, он ничего не боится? Не бывает слабым? - Шехзаде качает головой. - Боится и бывает. Просто мы этого не видим. Быть может, только нашей Валиде он позволяет видеть себя в минуты слабости... и то не всегда. - Как бы поступил ты? - вопрос-отчаяние срывается с языка Михримах, прежде чем она успевает подумать над этим. Странности этому разговору придаёт ещё и то, что он ведется в присутствии Повелителя, пусть султан Сулейман и погружен в сон. - Кто бы что ни говорил, а Мустафа действительно лучше всех нас подходит на роль правителя - и по умениям, и по складу характера. Кроме того, люди его любят, - отвечая, Джихангир совсем не выглядит удивлённым или растерянным. Видно, что он уже размышлял над этой проблемой. - Других наших братьев я бы назначил, скажем, пашами и закрепил бы такое положение дел в законе. Зачем убивать половину династии при восхождении на престол?.. Надо делать её полезной! И... надо уменьшить влияние султанш на политику. Они принимают решения исходя из минутных прихотей, а последствия... Даже наша матушка... раньше позволяла себе подобное. Теперь, хвала Аллаху, и она, и Махидевран-султан, наоборот, подспорье нашего отца. Михримах понимающе усмехается и позволяет себе перебить брата. - Да, меня уже давно не отпускает впечатление, что Повелитель гораздо чаще вынужден заниматься не государственными делами, а интригами и склоками гарема. Я это изменю. Джихангир согласно смеживает веки.

***

Раздался стук в дверь, и звучный голос стража, скороговоркой перечислив основные титулы гостя, возвестил: - Шехзаде Мустафа! Михримах задумчиво поднялась со своей софы, обитой новым темно-синим китайским шёлком, где она отдыхала в блаженном одиночестве, выгнав всех "подружек"-служанок, состоявших при ней во дворце Топкапы. Церемониально сложила руки на поясе и склонилась в дежурном поклоне, приветствуя наследника престола. - Приветствую. - Выпрямилась, приветливо улыбнулась. Изящно повела рукой, указывая на софу: - Пожалуйста, садись. Мустафа поблагодарил, сел, привычно упершись рукой в колено, и несколько мгновений смотрел на неё прямо, серьёзно. Затем скользнул цепким взглядом по её лицу... кивнул каким-то своим мыслям. И заговорил. - То, что сегодня произошло меня очень огорчило, Михримах. Мы все очень переживаем. Тебе сейчас нелегко, но теперь не время для ссор. Наоборот, надо держаться вместе. Речь звучала хорошо, убедительно, как будто бы Мустафа специально готовил её, но Михримах знала - это не так. Просто шехзаде Мустафа умел говорить нужные слова. Прежде Михримах бы обязательно высказала ему всё, что думает о настроениях янычар, о его статусе старшего наследника и судьбе своих братьев. Прежде. Но не теперь, после беседы с Джихангриром и принятого по её итогам решения. - Почему ты не помиришься с Мустафой? Он же любит тебя, а ты любишь его. Раз за разом ты причиняешь боль вам обоим. - Да, в моих жилах течёт та же кровь. Но Мустафа лишь единокровный мой брат, эти узы недостаточны для того, чтобы прекратить нашу вражду, - когда-то она ответила так. Теперь настало время всё изменить. "Научись защищать себя, Михримах" - так наказывала ей мать. Что же... Джихангир, брат мой, сокровище моё. Я знаю, как всё исправить. Ты прав, я люблю его. А он любит меня. А кровные узы наши недостаточны крепки... Она лишь глубоко вздохнула, прыгая в свой собственный омут. - Ты прав, Мустафа. Прости меня, пожалуйста, я была такая глупая и легкомысленная. Нам и правда нужно держаться вместе, а не разваливать нашу семью и нашу империю. Она растопит льдинки недоверия в самой глубине его карих глаз. Она станет его Хасеки, что бы это ни значило. Она найдет выход. Или она не Михримах-султан, дочь Сулеймана Кануни и Хюррем-султан.