Солжик

Одинокая фигурка на скамейке, зябко ёжится в молочного цвета свитере. Одёргиваю себя: нет, ей не холодно. И нет, нельзя переходить на бег. Двенадцать шагов от машины до общежития — слишком долго. Я боюсь разрушить картинку, и поэтому с громким воплем подскакиваю к ней сзади, заставляя ощутимо вздрогнуть. «Поэтому». Я не знаю, как два события связаны — но тут точно есть какая-то чёртова логика. Её не может не быть. — Пойдём… Машинально киваю. Мне плевать, куда мы пойдём. Если ей куда-нибудь хочется — значит, мы туда пойдём. Потому что я так сказал. Нет, я не подкаблучник. -…за кофе? Киваю во второй раз. А у неё большой риск родить двойню или тройню. Я, конечно, рад, но немножко ошалел, пытаясь понять, как же мы с тремя враз справимся. Внезапно приходит очевидная мысль, что никакого «мы» и нет вовсе, и не будет никогда, а будет абстрактный «муж», и её дети никогда не будут моими. Мысль усилием воли блокируется. Капучино. У неё настроение вида: «Кофе. Сигарета. И Dominowood в наушнике. Второй наушник у тебя.» Она это сообщает мимоходом, как незначительную мелочь. «…асфальтирование дороги в селе Хрыч, по заявлению местной администрации, затянется ещё на месяц. Теперь к другим новостям. Завтра в половине шестого вечера по Московскому времени на территории России ожидается апокалипсис, что, впрочем, не мешает фермеру Василию Михайловичу из пограничной с Китаем области заниматься прополкой рисовых полей…» Длинно, но ощущается именно так. Слушать музыку в одних наушниках с кем-то — сугубо личное. Очень личное. Слишком личное. По пальцам могу пересчитать людей, которым я позволил. По пальцам одной руки. И даже по пальцам половины одной руки. А ей я не сказал, что это важно для меня, чтобы избежать неловкости. Я вообще многого ей не говорю. Люди недоумевают. — Она отказалась с тобой встречаться? — Нет. — Согласилась?! — Нет, я не спрашивал. — В смысле? А ты не пробовал просто спросить напрямую?! Они не понимают. Вот как им объяснить, что я до дрожи боюсь длинного ответного письма?.. Пока его нет — мы можем делать вид, что ничего не происходит. Она закрывает глаза на некоторые вещи — и я благодарен. Если начать разговор — я нарвусь на Второй Текст. О, ведь словосочетание «Первый Текст» надо читать с оттенком благоговейного ужаса — будто речь идёт о Первой Мировой. По масштабу и жертвам одинаковые явления. Второго Текста я не вынесу. Нет. Никаких повторений. К тому же, мне совершенно нечего ей предложить. Не себя же. Я у неё есть и так, да и потом, это до жути глупо. Скамейка. Серое небо. Дождь. Кофе. Сигарета. Наушник — я через него прикасаюсь к её сознанию. Люди. Они выходят, приносят быт. Он противен, он не вписывается, он разрушает атмосферу. Делаю вид, что слушаю их — и тону в музыке, улыбаясь невпопад. Мне не нравятся люди. Они загораживают небо. Из ассоциаций — слово «космос», а по моей счастливой роже всё видно невооружённым. Как это… секунду… Композиция «безысходной тоски» и «меланхолии», возведённая в степень «счастье». Определено на некоторых множествах. — Учись хорошо. — Лечи свой кашель! Обмен репликами. С моей стороны явно сквозит. Пока нет длинного письма — можно жить. Можно быть зависимым, можно наслаждаться, можно играть, воспринимать, притворяться, у л ы б, а т ь с я. И я провожаю её влюблённым взглядом, закуривая двенадцатую сигарету за день.