Umbrae mortis

На следующий раз возвращения в себя обозначился я не сразу, чтоб — мало ли — не спугнули моё неустойчивое сознание. Я лежал и оценивал обстановку по доступным ощущениям и звукам: сейчас я был один, снаружи тихо, может быть, поздний вечер или ночь. Крепость Охотников тоже иногда спит. Сил во мне стало ощутимо больше, чем ранее, так что глаза я открыл смелее и шире, и, как только привык к расплывающемуся огоньку от свечи, попытался сесть в постели. Я был рад тому, что кости вернулись в мои ноги и у меня всё получилось. Аккуратно возвращаясь назад во времени, я вспоминал события, которые привели меня в такое плачевное состояние. Итак, всё-таки Эдварда я спас, а он в свою очередь спас меня. Обоюдные благородные поступки это прекрасно, но почему от этих — от наших — за версту несёт отборным идиотизмом? Таким же обоюдным. Я усмехнулся, задавливая в себе смех и пытаясь обуздать настырно прущую наружу, только-только высвобожденную из клетки глубоко внутри меня радость. Ах да, пока я лежал, то вовсю тешил себя какой-то исключительной признательностью и любовью. Можно подумать, это оправдание и индульгенция для любой глупости. Хотелось бы мне думать иначе, но, вспомнив про «признательность и любовь», я вновь вернулся к обдумыванию этой мысли. И чем упорнее я гнал её от себя прочь, сопротивляясь и не поддаваясь, тем безнадёжнее становилась моя дуэль с самим собой. Я сам себя укатал в липкий, шёлковый кокон и впрыснул яд. Ну и что мне теперь делать? Вариться в собственном соку и гордо молчать, пока не расправлюсь до самых костей, или освободиться из вязких пут через режущее признание? В худшем случае я так ничего и не обрету, в любом — ничего не потеряю, в лучшем — что?.. Плавно я вспомнил наш с Эдвардом поцелуй и поёжился. Если он не подумает как следует и ответит, то ему будет очень больно. Меньше всего на свете мне бы хотелось делать ему больно. Вместе с тем моя эгоистичная любовь требовала заветного «Я тебя тоже» даже через боль и все мои внутренние барьеры, которые я пытался мастерить и оправдываться их нужностью, а она хотела жертв для меня, во имя меня и во имя себя, потому что она явилась вот, единственная, великолепная и царственная, и все теперь ей обязаны и должны служить. Что я мог сделать, как я мог бороться с самим собой, если другого у меня нет и никогда не будет? У пирата ведь и любовь такая же пиратская — с наскоком, абордажем, свистом сабель, кровавыми расправами, беспощадным грабежом и опустошением сокровищниц, первых красавиц и трюмов, амбаров и полей. Я лишь тихо вздохнул, уступая самому себе и всей своей жадной природе. Потому что я действительно хотел его, надменного, гордого болтуна и отменного красавца Эдварда, который знает тысячу анекдотов, но не знает ни одного морского узла, — и любви его я хотел, и тела его я тоже хотел. Все его составляющие, всё его наполнение и все мысли я хотел заполучить себе. То, как стремительно моё лёгкое влечение обросло шипами и влезло в бронь одержимого собственничества, меня не напугало — я даже был горд собой, что так быстро пришёл к этой оформленной мысли. Но сейчас мне не достаёт сил, чтобы смело говорить обо всём этом и не вызывать в нём жалость и чувство должности, которое вынудить его ответить вежливо и благосклонно. Ничьи подачки мне не нужны. Впрочем, я напридумывал себе планов, но все они полетели к чёрту уже следующим же днём. Остаток ночи я с удовольствием проспал, а утром меня разбудили звуки проснувшейся цитадели и выползших из-под своих одеял Охотников. Я блаженно потягивался и зевал, готовясь вот-вот встать и выйти из комнаты, потому что чувствовал в себе достаточно сил для этого, но так и не успел никого поразить — ко мне пришли с визитом. По ходу первой деловой встречи в обитель тёмных рыцарей я успел познакомиться с теми из Охотников, кого бы стоило знать, а тот, кто залетел ко мне с подносом, явно был не из их числа. Слуга, вероятно. Заметив, что я не сплю, он едва не выронил свою ношу, сдавленно пискнул и удрал. Занятная реакция, надеюсь, это был вопль неожиданной радости, а не ужаса от того, как скверно я выгляжу. Пока ко мне не набилась целая комната Охотников, я успел сесть и пошарить вокруг взглядом в поисках своих штанов. Ничего из одежды не обнаружилось, а я был совершенно гол (не считая слоя плотных бинтов в обхват груди). И вот принимая толпу гостей, пришлось прикрыться одеялом. Никто, впрочем, не был смущён — зато все быстро смогли удостовериться, что под бинтами я совершенно здоров, даже рубцов не останется. Мне выговорили кучу всего о моём безрассудстве, потом по очереди отхлопали по плечам, хваля за героизм, почти подвиг и вообще за то, как ловко я расправился с гулями у старого погоста. Сказали спасибо за Эдварда, потом вспомнили, что Эдварда-то тут как раз нет, быстро отправили за ним и за новой порцией еды, чтоб я подкрепился. Я заикнулся про штаны, но радостные моим возвращением из небытия Охотники шумно и, спотыкаясь друг о друга, начали пятиться в коридор, мол, мне нужен воздух и покой. Они доложат обо всём Элдрику, сейчас будет еда, поспи ещё, ты устал, тебе здорово досталось, а мы выпьем за твоё здоровье. Я остался один в звенящей резкой тишине, хлопая глазами и пытаясь осознать, что это только что за вихрь тут прошёлся. Дверь опять открылась, я дёрнулся, подбирая к себе одеяло, чтоб не напугать слугу, но на пороге стоял Эдвард. В руке у него был поднос, а там курящаяся ароматным парком плошка с супом, тарелка с крупно нарезанным варёным картофелем, несколько кусков парного мяса, пару ломтей ржаного хлеба и травяное питьё. У меня немедленно подскочило давление, усилилось слюноотделение и протяжно завыло в животе. Да так выразительно, что судя по тому, как ухмыльнулся Эдвард, закрывая за собой дверь, даже он услышал. А нас разделяло добрых пару метров! Он подтащил стул к моей постели, уселся и строго сообщил, что мне требуется унижение за мою выходку, за все его бессонные ночи, которые он проторчал с бессознательным мной рядом, и поэтому сейчас он будет кормить меня с ложечки. Меня, взрослого мужика, проклятого пиратского капитана и рубаку, с ложечки кормить он будет! Показалось, будто я ослышался. — Я вполне могу и сам поесть, — буркнул я. Честно говоря, я ждал более дружелюбной встречи, но Эдвард был непреклонен и, как обычно, нисколько не любезен. — Можешь, я ж не спорю, — прошипел он, сверля меня нехорошим, обиженным взглядом. В его голосе отчётливо звенел задетый мной какой-то особенный нежный нерв, о наличие которого и о том, что он может болеть и ныть, он к своему удивлению узнал совсем недавно. — Но твоя еда у меня, и я тебе её не отдам. Так что заткнись и отрывай рот строго по команде. Не беси меня. — Открывать рот, не бесить, — вздохнул я, кивая и покоряясь своей участи. Я убрал ноги с пола обратно под одеяло, пихнул подушку под спину и устроился поудобнее, готовый принимать пищу. — Можно? — осторожно спросил я и зовуще приоткрыл рот. В меня немедленно влетела ложка супа, только каким-то чудом не выбив при этом передние зубы. У Эдварда было много талантов, кто же знал, что кормление с ложечки так, чтобы не проливать, не брызгать и не проносить мимо рта — один из них? Впрочем, повезло, что похлёбка не была горячей, потому что с той скоростью, с какой в меня прибывала новая порция, я мог бы ожечься и подавиться до смерти. А так суп я выхлебал до того, как он успел хоть немного остыть. Пока я с удовольствием облизывался (Охотники-то смекают в отменной пище), Эдвард отчего-то сердился всё явнее и заметнее. Я бы понял (и, так уж и быть, принял) его кислое настроение в том случае, если бы я, неприятный ему, немощный и слабый, требовал кормить меня, он ни в какую не соглашался, а потом бы его заставили, буквально принудили обслуживать меня, но это же было его личное желание! Разве тому, что оно осуществилось, не полагается радоваться? Ладно, мне по-прежнему хотелось есть, но я же обещал не открывать рот по ерунде и не бесить, так что пришлось ждать, пока Эдвард порежет картофель помельче, кольнёт вилкой кусочек и протянет мне. — Я хочу мясо, — сказал я, надеясь, что не звучу капризно. — А я попросил тебя заткнуться, — напомнил Эдвард, не убирая картофель с торчащими сквозь мякоть зубцами от моего лица. — Ешь давай и не выступай. Дойдём ещё до мяса. С послушностью нежного ребёнка я снял с вилки кусочек картофеля одними губами и тщательно пережевал. Как обычно варёному картофелю не хватало специй, именно поэтому я его так не любил — слишком пресный. Впрочем, вперемешку с мясом гарнир пошёл хорошо. Я даже повеселел, разулыбался и начал дурачиться, раз уж мне запретили говорить, в то время, как Эдвард мрачнел всё пуще. Наконец, он подал мне чашку с напитком, держа её немного странно и умышленно так, лишь бы наши пальцы не столкнулись. Я сделал всё от меня возможное, чтобы это произошло. Эдварда будто что-то ударило, он резко и с подскоком на стуле одёрнул от меня руку. Свою довольную этой мстительной проделкой улыбку я спрятал в чашке, пока пил. От трав и насыщенного обеда меня подло потянуло в сон, но я отчаянно сопротивлялся, блестел в Эдварда глазами, послушно всё допил и опустил чашку на подставленный поднос. Хитрец какой. Мне оставалось только вздохнуть, покоряясь новой слабости — сытости и довольству. Как бы я ни сопротивлялся сонливости, она одолела меня и утянула на дно с плавной стремительностью мурены. Последнее, что я ощутил, это было прикосновение к моему лбу, а потом ещё эдвардов тихий вздох, осевший на моих тяжёлых, свинцовых ресницах. Прошли ещё одни короткие сутки во сне, и я окреп окончательно. Мне выдали мою одежду и снаряжение (добавив пару зелий сверху), пожелали никогда больше не глотать упырью кровь (ни случайно, ни специально) и не купать в ней свои раны. На второй раз может и не повезти. Я пообещал и ещё раз напомнил Охотникам о нашем соглашении, которое теперь вне зависимости от того, вступлю я к ним во фракцию или нет, будет тесным и дружеским, и мы с Эдвардом покинули крепость. Всю дорогу до брошенной у берега шлюпки он не проронил ни слова. Мне хотелось спросить у него о деле, ради которого его унесло на старые развалины, но момент был не подходящий, а воспоминания о той жуткой ночи слишком свежими. Но, ставлю свою треуголку, всё пошло не так, как он рассчитывал и эта разубитая грусть — логичный итог неудачи и просчётов. Когда я-таки осмелюсь поднять тему его родни, то сразу скажу, что пойду с ним. Слишком уж непривычно и почти страшно видеть энергичного Эдварда таким молчаливым, несчастным и печальным. Хоть вешайся от его взгляда, опущенного себе под ноги! На корабле началось что-то невообразимое, когда я заступил на палубу. Вверх полетели шляпы, радостные возгласы и отовсюду загремели выстрелы по воздуху в честь во второй раз восставшего из мёртвых капитана. Эдвард от разумных почестей в свою сторону отмахнулся и убрался в каюты, а меня так просто не отпустили — мне была уготована заглавная роль в предстоящей пышной пирушке. Ну, я решил не отказываться. Мне срочно требовалось расслабиться. Пирушка затянулась на всю ночь и, конечно, капитан всех перепил. Оставив команду в разнобой храпеть по всей палубе, я подхватил полупустую бутылку рома в руку и, аккуратно переступая через утомившихся алкогольным кутежом ребят, начал пробираться в свою каюту. Ночи в этой части света были особенно тёмными и густыми, накатывали рано, своё место рассвету уступали неохотно и с боями, так что я с трудом мог бы сказать, который был час, когда меня уронило в постель и когда меня с неё подняло. Через секунду или через пару часов, одно было ясно — ночь не кончилась, она лишь набрала силы и тёмных красок, став ещё чернильнее и ощутимее. Похолодало. Разгорячённое от выпивки тело перестало пылать и само себя греть, а накинул на плечи китель и вышел на палубу. Парни спали прочным мёртвым сном, раз уж ни один не очнулся от того раскатистого храпа, который непрерывно издавали двадцать глоток, то и пушкой их не добудишься. Считая ступеньки, чтоб не навернуться, я спустился в трюмы, каюты команды были там, не такие большие и комфортные, как моя, но мне по статусу положено выделяться во всём. Под палубой мне дышалось намного хуже, чем на палубе. Я никогда не любил тут бывать, чего ж меня понесло сюда? Совсем запутавшись, я рассеянно присел на последнюю ступеньку и подпёр кулаком щёку. Темнота была такая, что хоть глаз коли. И это не только снаружи, но и у меня внутри. Я развздыхался, точно в глупой попытке этим порционным глубоким дыханием избавиться от неё, всей её давящей тяжести, огромности и той воздушной простоты, с которой она заползла в меня, обосновалась, прижилась и возомнила себя законной властительницей. — Капитан?.. — раздалось вдруг из глухой темноты. Я сначала подумал, что это та самая темнота обрела голос. По счастью, ошибся. Я заморгал, силясь разглядеть, уловить хоть один чёткий обрывок своего видения. Конечно, видения — это же не мог быть Эдвард. Стал бы он так несмело и с этой тихой, робкой нежностью в голосе звать меня. — Кто это здесь? — фыркнул я. — Неужели кому-то не досталось рому? Я не верю тому, кто не пьёт ром в честной компании. — О, заткнись. Ну точно Эдвард. А кто ж ещё? Он единственный, кто не принимал участия в попойке, торчал тут как крот. Эдвард вышагнул ко мне из темноты, он выглядел свежим и бодрым. Мне оставалось только подивиться, как же он умудрился отдохнуть в то время, когда над головой у него веселилась орда пиратов в тяжёлых сапогах с набойками и пылкой страстью к пляскам вокруг мачт. Эдвард был в вычурной шёлковой рубашке, из широкого, неряшливо сбитого на одно плечо ворота выглядывали острые ключицы, кожа издевательски светилась в сумраке, и я смотрел туда, на эту кожу, потому что больше никуда не мог приткнуть свой взгляд. Будь я более скромным, кротким и воспитанным, будь в моей крови меньше жара, это разглядывание можно было бы обозначить бессовестным и слишком уж откровенным — так обычно на девок в таверне пялятся после долгого плавания, где кроме бесконечной воды и потных щетинистых мужиков посмотреть-то не на что. Эдвард вдруг приподнял руки и с завораживающей плавностью, которая украла всё моё внимание, очень споро, но возмутительно медленно (хотя и по-своему прекрасно) принялся вытаскивать пуговицы из петелек. В голове моей помутилось, я не смел задавать себе никаких вопросов, не смел надеяться, не смел ничего ждать — я просто смотрел. Единственная мысль, которая холодным быстрым ужом мелькнула в сознании, была о том, а не выгляжу ли я отсутствующим в этот момент, когда отсутствовать, не воспринимать и никак не реагировать — возмутительно и абсолютно недопустимо? Я сжал кулаки, в левом ощутив стеклянный гладкий холод. О, почти пустая бутылка рома — всегда отличная находка, а сейчас вообще моё личное спасение. Не отрываясь от зрелища, которое разворачивалось передо мной, но не поднимая жадных глаз выше эдвардова подбородка, я расслабился, вальяжно откинулся на ступеньки позади себя и хлебнул рома. Картина менялась, изгибалась и насыщалась новыми красками: молочно-светлыми, когда с плеч соскользнули синие крылья рубахи; сгущёнными и заметно-выпуклыми, когда Эдвард обвёл грудь ладонями, движением пальцев обозначая окружья сосков; колко-тёмными, когда мой взгляд покорно упал на низкую границу кожи и ремня. Серебряная пряжка на этом ремне приблизилась, я мог бы протянуть руку и легко коснуться её. Или захватить её и дёрнуть Эдварда к себе, проявляя участие в процессе собственного соблазнения, но мне было так лениво и хорошо любоваться им со стороны, без рук и хватаний, я чувствовал себя безмятежно и с какой-то чарующей простотой (раз уж моим глазам дозволено так много) пользовался складывающейся ситуацией. Меня никто никогда не завлекал собой, не кокетничал и не играл со мной в доступную недотрогу, готовую скинуть одёжки, стоит только проявить нужное её гордости неотступное внимание и терпение. Когда началась вся кутерьма с проклятьем, у меня совсем не было времени думать о том, как бы ублажить тело, — отсутствующая душа занимала все мои мысли, всё остальное не показывалось на горизонте. Однако нельзя было сказать, будто я невыразимо мучился в плотской своей тоске. Встречались мне девицы в тавернах, селеньях и городах, которые проявляли нужный интерес, и я, наплевав на всё, мог бы воспользоваться их намёками, однако всегда было что-то не позволяющее этому свершиться — то срочное задание, не терпящее попутных глупостей; то присутствие Эдварда рядом. Незаметно для меня внутри вырос странный зеркальный барьер, на который я постоянно, нервно оглядывался перед, казалось бы, простым к принятию решением: ответить мне этой красотке согласием или не обратить внимания на её заигрывания. С укоризной, необычно горькой и будто бы неуверенной в том, что ей тут место и это её законная роль — диктовать условия, на меня оттуда смотрело готовое осуждение, а под кожей начинал чесаться и зудеть вопрос: а что бы я сам чувствовал, если бы на моих глазах эта вот девица увела Эдварда в дальние комнаты? Я точно знал, что чувствовал бы ободранное до костей возмущение, негодование и — чёрт побери! — скребущую кошками ревность. Да я обезумел или неведомыми путями умудрился напиться до такой степени, что прямо сейчас ревновал Эдварда к его собственным рукам, которыми он себя гладил! У меня кружилась голова, и всё пространство внутри черепа было наполнено морской пеной, там рокотало штормовым прибоем, бросало на песок истерзанные щепки и намывало в ракушки жемчугов на тысячу королевских ожерелий. Я был в смятении и странном подобии растерянности, бутылка выскользнула из моих пальцев и укатилась к покатому борту. Освобождёнными руками я поймал свою бедную голову в ладони и крепко сжал в висках. Мне всё это чудится. Эдвард подошёл ближе, настолько близко, что я почувствовал его запах (тёплый, хлопковый) и накрыл мои руки своими. Пустив пальцы между моих, он оттянул руки от моего лица и толкнулся в меня лбом. Боднул, вздохнул со сдержанной, по-доброму спокойной усмешкой над моим бедствующим, подающим сигналы SOS состоянием. В моём случае сигнал про «спасите душу» имел до трагичности буквальный смысл. Я приподнял лицо, поймал его дыхание и потянулся вперёд. Эдвард не позволил мне встать, опустился сам, опустил ресницы, отпустил с губ короткий привздох и принял поцелуй. Я целовал его аккуратно, пробующе и неторопливо, в моём положении сложно было настаивать на что-то другое. Даже если бы меня звало дикое желание, я не стал бы накидываться. А вырывать руки из несерьёзного хвата и грубо дёргать Эдварда на себя мне не позволяло очнувшееся от долгой летаргии ощущение прекрасного — ведь этот миг, когда мы нежно и в обоюдное неспешное удовольствие целовались, был на самом деле прекрасен и волшебен. Мне не хотелось его прерывать, даже когда Эдвард выпил из меня весь воздух, а я из него. Он отстранился и выпустил мои руки, я немедленно (надеюсь, несильно и не грубо, но с достаточной поспешной страстью) определил им место у него на талии. Я вжал пальцы в гладкое, горячее, жилистое тело, проверяя, насколько оно реальное, не чудится ли мне, что Эдвард настолько рядом и так доступен. Я задрал голову вверх, и внутри всё подскочило: прикусив исцелованные губы, Эдвард сосредоточенно смотрел на меня, дрожал ресницами, заламывал брови и прерывисто дышал. Не отпуская ни его тела, ни его взгляда я медленно поднялся на ноги, выпрямился и, подталкивая назад, притиснул Эдварда спиной к балке. В темноте, которая стала гуще и тяжелее, его глаза, состоящие из ночного неба и серебра, заблестели заметнее. Я с идеальной точностью запомнил, по каким маршрутам Эдвард гладил себя, и повторил всё своими руками под его срывающееся, влажное дыхание, которое он рассыпал по моим плечам и которым тревожил мои губы, то ли желая поцелуя, то ли желая просто подышать со мной чем-то кроме темноты. Окончательно и бесповоротно поддавшись вседозволенности, через изгиб эдвардовой поясницы я обеими руками полез под ремень его штанов. Он издал какой-то неопределённый звук, продолжая при этом подстраиваться под мои ладони и с беззастенчивостью наглой породистой кошки тереться и нарываться на усиление ласк, а потом его голос вдруг оказался в моём ухе. — Ты знаешь ведь, что Охотники на демонов это почти монашеский орден? — спросил Эдвард. Он не поленился прихватить губами мочку так, чтобы я весь задрожал от яркого восторга, запрыгавшего вдоль позвоночника. В одно мгновение я разомлел, обмяк, а Эдвард вдруг обхватил меня за плечи, со всей силы вжимаясь в меня. Места для очевидностей между нами не осталось, мы оба это чувствовали предельно ясно, грелись и раскалялись друг о друга до вихрящейся боли в висках, в паху и треска искр в сердце. В этот момент мне стало предельно ясно: кто бы сейчас что ни сказал остановиться я уже не смогу. — Охотники дают всякие обеты, и им многое запрещается. Из мирского. — На что это ты намекаешь? Ох, прекрати. Да нееет… — поражённо провыл я, отмерев немного и начав догадываться, о каких именно обетах идёт речь. — Ты не поступишь со мной так. Ты просто не посмеешь! Если… Если… — я захлебнулся в хрипе, растеряв все слова. Зато ощутимее впился в Эдварда пальцами. — Да я тебя… Ссажу в следующем же порту! Без денег, еды и оружия. Голышом. Быстро там по рукам пойдёшь! Запрокинув голову, этот негодяй только посмеялся, будто я только что рассказал ему отменную шутку. Нет, вот сколько же в нём самоуверенности, наглого, неоспоримого великолепия и как же хорошо он меня знает! Впрочем, я сам виноват: со стояком никакие громкие слова не звучат убедительно, а угроза насилия только распаляет игривое сопротивление, гонит кровь от головы в самый низ. Пока я переживал все эти досадные мгновения, растерявшись, что мне с ним сейчас сделать — или поколотить, или всё равно взять, приложив грубости и убеждение в форме неизбежности, что это всё равно случится, хочет он или нет, позволено ему или нет, вот нечего было меня дразнить, — Эдвард отсмеялся и разрешил все мои страдания и сомнения. — Не надо вот так свирепо на меня смотреть! — ещё издевается. Стояк, тем не менее, не опадал, только наливался тяжелее, почти уже до боли. Я нахмурился, ожидая признаний. — Я-то не состою в их фракции. И совершенно точно я не давал никаких обетов. — Не надо шутить со мной. — Прости. Не смог удержаться, — скокетничал Эдвард, блеснув через свои яркие глаза чем-то подозрительно лисьим и ускользающим да так, что у меня перехватило дыхание. Потом, резко став серьёзным, Эдвард вхватился в ворот моей рубахи и дёрнул в стороны. По дереву у наших ног поскакали пуговицы. А дальше… Я не очень чётко запомнил, что было дальше. Помню, что от разворошённой моей свирепости не осталось и следа, её укротили ловко и единственным движением — вглубь моих штанов. Я не заметил, как Эдвард оставил меня без них, только ощутил уже несколько запоздало, но со стрельнувшим в голову и гулко бабахнувшим там восторгом, что обнажён самым уязвимым и очевидным, и оно уже в его руках. Мне не доставило бы никакого удовольствия размышлять над тем, где он нахватался этой науки, так что я остановился на теории, что Эдвард от щедрой природы талантлив во всём и сам собою по-разбойничьи сметлив. А ещё он, может быть, влёгкую угадывает все мои мысли, может, он знает обо мне то, что я сам о себе не знаю, может, видит меня насквозь, может, умеет читать дыхание и пульс, превращать их ритмы в отдельные слова, а то и целые, сформированные просьбы? Эдвард руководил мною, но я не был против его объявленного главенства. Сам-то я не мог ни на чём настаивать, поскольку никак не подготовился и единственное, что я имел, это эфемерное желание. Вместо меня (то есть за нас обоих) подготовился Эдвард — у него были ловкие руки, целая голова и загодя припасённое густое, маслянистое зелье. Впрочем, выпить его он не предложил. Я-то и так был достаточно упит. Щедро плеснув на ладонь, он сунул руку между нашими телами и крепко обхватил мою плоть. Пока я, едва дыша, считал плавающие огненные кольца перед глазами, Эдвард мазнул по члену, оставляя на нём холодящий слой смазки и, притянув меня второй рукой к себе, выдохнул завораживающее: «Давай же, возьми меня…». И я попытался взять его со всей осторожной нежностью, но никогда не умел ничего подобного. Любое моё действия скорее напоминало наскок и ничем не прикрытую, распахнутую настежь агрессию, которой я, признаюсь, гордился так, будто это было моей благодетелью. В себе самом и в других я особенно ценил честность, поэтому не счёл нужным (а ещё это было не в моих силах) быть с Эдвардом нежным и притворяться тем, кем я не являюсь. Я надеялся, что он оценит мой бездушный порыв, хотя бы своё тело я ещё могу называть своим, и не ошибся. Конечно, в первые мгновения он задавленно вскрикивал, нервно царапался и прикусывал меня в шею, затирая в кожу ругательства и проклятья. Но не отталкивал, не пытался вырваться и не уворачивался, когда мои руки или зубы отвечали ему в той же яростной манере. Пару раз, когда я, сбившись с ритма, по-особенному глубоко вталкивался в него, то заметил, как Эдвард осознанно и с готовностью пораниться и утолить свой проснувшийся голод до любой боли, подставляет мне шею, чтобы я мог оставить на ней (и на нём) метки по форме своего рта. Я ставил, целовал и оттягивал солёную кожу зубами, порыкивая и немножко зверея от настолько яркой, почти слепящей отдачи. Мне хотелось Эдварда вот такого — страстного, податливого, до беспамятства ответного — так сильно и долго, я был так заведён и раззадорен, когда получил его, что долго рвать удовольствие у меня не получилось. Я кончил быстро и с таким холодящим внутренности, опустошительным испугом, что едва не упал — будто внутри меня совсем ничего не осталось. Да, верно, я бы точно упал, если бы не держался за Эдварда обеими руками и зубами, если бы он не держал меня в ответ. Уткнувшись ему в плечо, я пытался восстановить дыхание и понять на каком свете я оказался. Эдвард хрипло попросил меня помочь ему рукой. Я только выдохнул «Хорошо» в иссечённую поцелуями шею и едва его коснулся, как он сладко застонал и обмяк. Я крепко обхватил его руками, вздрагивающего, тёплого, разомлевшего и своего, поцеловал во взмокший висок и прикрыл глаза. Меня не волновало совсем, что я не мог нормально дышать, что за рёбрами случился камнепад, что в голове полный кавардак и всё сошло с ума от счастья, я улыбался куда-то в темноту, чувствуя, как Эдвард гладит меня по спине и моя внутренняя тьма трусливо съёживается, мнётся и становится мельче. Становится почти не страшной, не пугающей и не единственной, из чего я состою. Отдышавшись и приведя в порядок одежду, мы выбрались на палубу. Матросы продолжали безвинно спать, звёзды сверху никуда не обвалились, край неба не обещал скорого утра (и хорошей погоды), зелёные огни для Охотников-мотыльков зыбко таяли вдали. Во внешнем мире ничего не изменилось. Было довольно зябко, мне страшно хотелось пить и под одеяло. Я окинул взглядом палубу в надежде, что на глаза мне попадётся бутылка рому или грога, но, кажется, всё было выпито. Эдвард приметил мои страдания и сообщил, что в заначке у него имеется выпивка и, если уж я мне так надо… О да, я всем своим видом показал, как сильно мне надо. Снова осыпав меня насмешливым взглядом как мукой, Эдвард спустился обратно в трюм и скоро вылез оттуда с бутылкой в руке. Я немедленно присосался к горлышку. Трёх больших глотков мне хватило, чтобы унять скрип в пустом горле. Я сыто крякнул, вытер губы ладонью, разулыбался и со всей сахарной лёгкостью паров отборного алкоголя выпалил: — Как же я тебя люблю, Эдвард! — Мда, а ты тот ещё романтик, — хмыкнул Эдвард, сложив руки на груди. Я ждал язвительного укола, и предчувствия меня не подвели: — Готов любить любого, кто вовремя подаст выпить, да? — Ну, тебя я готов любить за так. Это был заготовленный и отрепетированный ответ. Что может быть лучше самого главного признания в жизни, завёрнутого в шутливую форму? Только понимающая улыбка того, кому такое «счастье» досталось. Эдвард именно так мне и ответил: фыркнул насмешливо да пихнул кулаком в плечо. Спать до утра я позвал его в свою каюту. На постели было тесно, но по-своему и с особой прелестью уютно. Расположившись на боку и повторив своей позой все изгибы эдвардова тела, я отлично выспался. Надеюсь, он тоже. Ведь возможности поговорить об этом и сказать друг другу «Доброе утро» он мне не предоставил. Я проснулся один. Команда чувствовала себя потерянной и вялой, но, умеренно опохмелившись, ощутила должную бодрость и прилив сил. Я сверился с картами и своими делами, и пока раздавал приказы относительно скорого отбытия в сторону Килы, на какое-то время в суматохе и занятости забыл про Эдварда. Когда проверка готовности судна дошла до пересчёта шлюпок, обнаружилось, что одной нет. Мне доложили об этом немедленно, но почему-то в форме извинений и постыдства, мол, вчера могли утерять. Я даже не стал уточнять, как по мнению старпома это могло произойти, просто приказал снарядить ещё шлюпку. Я уже догадался, кто воспользовался первой, куда он ушёл, и мне надо было с ним серьёзно побеседовать. А пока я ищу Эдварда на далёких каменных развалинах, парни пусть приволокут на корабль из рыбацкой деревни ещё провизии и пресной воды — путь нам предстоит неблизкий, лучше подстраховаться. В своих ожиданиях я не ошибся. Мне даже не пришлось прибегать к помощи другого зрения, я просто знал, куда мне идти, чтобы найти Эдварда. По дороге я чувствовал его смятение, его рассыпанную утренней росой по листьям пленённую, стреноженную тоску к этому острову. Каладор манил Эдварда и тревожил одновременно. Это чувство привязанности становилось его новой слабостью, а желание соучастия и единения с династийной судьбой предков заменяло любой другой помысел и идею. Это желание стремительно обрастало чувством долга и святой обязанности, и заковывало Эдварда в броню и неизбежные цепи. Принять такую ношу значило навсегда отказаться от всей прошлой жизни. Я не был уверен, что мне бы хватило сил, смелости и отваги на подобный поступок. Но я тоже был сыном своего отца, прославленного и проклятого во всех морях пирата, и никогда не роптал на свою судьбу. Эдвард нашёлся у руин древнего дома своих предков. Он стоял на утёсе, перед отвесной бездной и смотрел куда-то вроде бы за горизонт, но я готов был спорить, что взгляд его улетал гораздо дальше. Туда, куда заглянуть всем прочим недоступно. Я подошёл ближе и остановился в паре метров, не решаясь нарушить его задумчивый покой, не смея обозначить своё присутствие громче шороха травы под подошвами. Меня вдруг тоже охватила тоска, смятение и какое-то жалостливое ощущение разъединённости. Но одно я понимал чётко: что бы Эдвард сейчас ни решил, я поддержу его. Потому что я должен быть рад за него, потому что я уже сейчас горжусь им. — Ты знаешь, я много думал… — холодный ветер от моря донёс мне стеклянные, чуть дрожащие слова Эдварда. — О своём наследии, предназначении и месте в этом мире. И я понял, что моё место здесь, на Каладоре. В бедной, истерзанной временем и упадком Цитадели Охотников на демонов, среди тех, кто желает возрождения её былого величия и славы. Я тоже этого хочу. И чувствую, что могу быть тут полезным. Когда я представляю себе своё будущее здесь, сердце бьётся сильнее, чаще и правильнее. Но вместе с тем больнее. До того, что я не могу никак его унять, не могу спокойной спать, не могу нормально дышать. Эдвард упал плечами, поник и усмехнулся с неявной горечью и бессильным желанием обвинить в своём несчастье на перепутье кого-то извне, а не собственное сердце из бесценного червонного золота. Это ведь оно пустило и пригрело, вплело в меня как в куклу вуду пёстрые перья, шёлковые нити и мистический шёпот, к которому теперь нельзя не прислушиваться, которому отныне нельзя не повиноваться. Эдвард развернулся ко мне лицом. Едва глянув на него, я тут же понял, что решение для себя он уже принял. Но ему требовался мой ответ и моё участие в окончательном приговоре (не только ему, но и нам обоим), который не подлежит обжалованию. Я глубоко вдохнул, собирая в грудь последнюю солёную свободу, птичий клёкот и всё доступное взгляду небо как перед казнью на виселице. — Полагаю, ты не вернёшься со мной на корабль, — интонации у меня вышли вопросительные, но для меня самого эти слова звучали почти решённо и ожидаемо. Эдвард молча опустил голову. Земля вот-вот ускользнула бы из-под моих ног, но я поймал её, наступив так же уверенно и с таким же свирепым удовольствием и мелочной победой, как на таракана под сапогом, и развернулся. — Я хотел сказать, что не оставлю тебя, — прилетело мне в спину. Я замер на полушаге. Я ждал повешения, быстрого и стремительного избавления, а меня расстреливали. Это долго, мучительно, шумно и кроваво. — Я не хочу, чтобы ты был один. Сейчас мой долг быть рядом с тобой. До самого конца. Я хочу пройти с тобой весь путь. Я хочу победить или умереть вместе с тобой. Меня не пугает смерть. Моё сердце было изрешечено и страшно кровоточило. Эдвард подошёл ко мне со спины, положил руку на плечо, вжал пальцы и вывернул меня наизнанку. Страх слетел осенними листьями, все раны затянулись, внутри потеплело и заныло. Но эта боль была особенной — доступной редким, избранным людям, оттого лишь более ценной и любимой, ведь я нашёл того единственного человека, который доверил мне испытать её, зная, что я вынесу и буду вечно благодарен. — Я не боюсь теней и зла, ведь ты со мной. — Ты со мной, — повторил я эхом. Потом поднял лицо вверх, в самое небо, переглянулся с ним и улыбнулся.