Стеснительные уроки

Не смущаться ты умеешь, разве что, перед монитором компьютера, когда уверен, что никто тебя не видит. Очень мило со стороны дяди Вити открывать дверь тихо и без лишних вопросов. Он — о, он все понимает, может, больше, чем мы с тобой вместе взятые — слишком добрый ко мне, как думаешь, почему? Да нет, знаю, такой он. И, в общем-то, ты весь в него. Только он на удивление куда более общителен. По крайней мере, не смущается. А может, просто нужного человека нет рядом?.. Ты, конечно, не знаешь. И, конечно, пока в лицо тебе не скажешь, не догадаешься. Нет, Элушка, это не стихи у Пушкина сложные, это разговорить тебя сложно. Так, чтобы ты чувствовал себя уверенно и раскрыл себя целиком. Но да ничего, я-то здесь именно за этим. Лень она и есть лень, многие привыкают, что ты, вроде, и не можешь. Хуже, если достают вечными «ну ты же можешь». Могу! Да только не ради их всех, не ради их глупых кривых аттестатов или отчётов по классам! А ради… ради? И с каких пор просто разговоры стали для меня значить больше, чем что угодно другое? Нет, Эл, ты и знать не можешь, сколько перевернул для меня в этой жизни… — Сережа, ты что меня не слушал? И спал? Нет, вовсе не спал. И слышал каждый звук, наслаждаясь другими нотками в твоём голосе. В этом дядя Витя повторять не стал. — Эл, ну я пытался, но… — под такое стихотворение задремать не успеешь. Разве что на седьмом уроке под скрип стульев и голоса нашей учительницы. — Прости. Хмуришься. Я рад тому, что и это так. Что это для тебя важно. Ты волнуешься, но волнуешься строго, по-Мальвиновски. И это тоже даёт тебе возможность говорить уверенно. — … и это же девчачье стихотворение! — если бы меня это волновало, Эл, скажу честно, я бы не пришёл. Но мне все равно, все равно, что «девчачье», ведь обусловлено это одними лишь окончаниями, не так ли?.. А впрочем, может и тогдашними условиями и, собственно, героями… Какая разница? Но я так хочу заставить тебя спорить со мной! Возражать, настаивать, аргументировать!.. Ради этого мне вовсе не сложно состроить грустные глазки круглого дурачка, не читавшего в своей жизни даже надписей с обложки книги сказок. Знаешь, Эл, я ведь собираюсь… Хотя, конечно не знаешь и почему-то не спрашиваешь… Но все-таки, я собираюсь попробовать играть на сцене. Пускай и все зрители будут вовсе не такими наивными, как ты. — Сережа, ну послушай, если ты не успеешь до трёх, то мы и со всеми остальными уроками не разберемся! Неужели, это правда так сложно? — Кому как, литература дело тонкое, — но я не сдержал смешка. Нет, вижу, понял. Новых аргументов ты уже не изобретешь. И пора прекратить тебя мучить. Может быть, с некоторыми запинками, расскажу. И, знаешь, Эл, я не хочу быть Татьяной. Вовсе не потому, что она девушка. А только лишь потому, что признание в любви для неё не принесло никакой радости. Мне же можно надеяться, что со мной будет не так, правда? Ты слишком добрый, чтобы вот так отчитать и оставить… — Вот видишь, у тебя получается, — и ты слишком честно улыбаешься, чтобы это было неприятно. — Потому что у меня хороший учитель, — обнимаю за плечи. Не дрожи, все в порядке. — Может быть, ты станешь в будущем учителем, а? Наши школьные с этим не сравнятся! — Не нужно так говорить, — всё-таки, смутился… — Я только с тобой могу так говорить… А с большим количеством детей — не получится. — Но ты ведь вырастешь, Эл. Все мы вырастаем и меняемся, — а ты, тем более что, провёл взаперти всю жизнь. Естественно, пока что тебе трудно! Но ты умный и точно справишься. — Все равно. И ещё… — ну же, не отводи взгляд, пожалуйста! — Мне хочется освоить совсем другую профессию. — Правда? — и верно, я тебя тоже не спрашивал! — Какую же? — Мне нравится изучать разные языки. Некоторые из них даже очень напоминают математику: на все имеют свои формулы. А другие… — Бессмысленны, как уроки пения? — надеюсь, шутки тебя не сильно обижают. Очень надеюсь. Потому что не могу не. — Сережа! Нет таких языков и уроки пения, к слову, тоже не бессмысленны! — Но хаотичны, согласись, — в основном, благодаря блестящему поведению нашего очаровательно дружного класса. — Зато мне не приходится петь вслух, — теперь совсем красный. Это да, я заметил, что ты только губы раскрываешь. И, наверняка, совершенно зря. Да ещё, пока учитель не привык, делал мне замечания. Смешно, да? — Зато Гусеву приходится, я в прошлый раз чуть не оглох, — он не умеет рассчитывать силу. Никогда не умел. Поэтому, веришь или нет, мы старались как можно реже пускать его к нам, когда играли в волейбол. И даже Ростик, похоже, нас понимал. Но ругался, тут нечего сказать. — С ним всегда проблемы? — Так получается, — но ты ведь и о нем не знаешь ничего, разве я ошибаюсь? — А ты его ненавидишь? — Нет, — но взгляд все-таки прячешь. — Просто… Наше знакомство вышло не самым приятным, да и вообще… И ты сам постоянно… — ну вот, уползаешь обратно в свою «раковину»… И что говорить, тут я сам виноват. — Эл, да не волнуйся. Я тебя не обвиняю. — Я знаю… Нет, все-таки, слишком расстраиваешься. — Ну что ты? Хочешь, еще раз стих выучим, а? — Хочешь повторить? — Нет, выучить снова. Ну, как будто никогда и не учил, — знаю, что раскрываю все свои карты. Но сейчас, кажется, будто это правильно. — Зачем же так делать? — Чтобы тебе стало весело. — Весело?.. Я вовсе не собираюсь смеяться над твоим незнанием. — Да это не про то, это… Вот знаешь песню? — Песню? Слушай, слушай, хотя пою я, наверное, скверно: — Ну! развейся! Жги мое сердце глаголом, И я усмирю свою леность, Если так нужно для дела!.. Взгляд. У тебя такой спокойный взгляд те три секунды, пока ты не понимаешь. А потом… — Серёжа! — обижаешься, вижу, слишком хорошо вижу. — Ты… — Испортил стихи и хорошую песню? Я зна… — Обманул меня… Ты мог сам все выучить, да?.. — Эл, — щеки у тебя мягкие, — я не мог без тебя, — и на этот раз я едва ли тебе лгу. — Не мог, просто… Дело не в том, что я глупый. И не в том, что не понимаю литературу, — чего ты мог и не заметить на уроках. — Просто мне не хочется. Нет желания учить, нет сил учить, нет смысла… — Зачем же тогда? — Потому что… — и хочется вдруг рассказать тебе все-все, что только ни есть… Хочется сказать тебе: — Потому что я хочу быть рядом с тобой, и неважно зачем. Но ты такой стеснительный, что по-другому создать идеальные условия не получается. — И только ради этого ты готов заниматься совсем неинтересным делом? — Любое дело становится интересным, когда ты рядом. Вот в чем все дело, Эл, правда! — Почему? — Я просто влюбился в тебя. Очень сильно, — и наконец хочу поцеловать не «как друга». Как странно, что ты вообще верил этим словам! — Разве можно так быстро?.. — Можно. Можно, если слишком давно не видел никого доброго. Вы с дядей Витей… Вообще единственные люди, с которыми приятно говорить, — не люблю улыбаться вот так, невесело, но сейчас ты должен видеть… — И единственные, для кого хочется что-то делать. — А как же твои родители? — Эл, разве ты их не видел? «Перестань фантазировать и учись, потому что иначе нам будут звонить из школы». Хм… говорят по-разному, а все одно и то же. — Сережа, это необязательно значит… — Необязательно. Но в моем случае — так и есть. Может, мама и просто устала, а вот… И я делаю только еще хуже, и все равно не вижу причин переставать. — Мне бы хотелось тебе… — Ты уже помог, Эл. Тем, что вообще пришел. На самом деле, знаешь, в тот день как раз… Вовка не просто так ничего не мог решить. Мы пили и много! — тебе бы стало плохо от одного вида бутылок. — Потому что надоело все. Поэтому и Макар прицепился к нему… и вообще… Догадываешься? Не такой уж и он плохой, не такие уж и мы хорошие… Но если бы ты не появился, если бы мы не сидели с тобой тогда в школьном дворе, я бы снова… — Я не понимаю. — Я и не хочу, чтобы ты такое понимал, — хочу, чтобы ты просто был рядом, как сейчас. — Просто… Чтобы ты знал все. И мог решить, в силах ли любить такое… — В силах, Сергей. Губы у тебя тоже мягкие. Может быть, на самом деле, дядя Витя сшил тебя из шелковых лоскутков и набил плюшем?.. — Сережа! — и вот, встряхиваешь за плечи и явно очень волнуешься. Ты прав, Эл, это некрасиво, на середине фразы додумывать продолжение и такой приятный разворот событий, до какого никогда не рискнешь дойти. Нет, я не буду рушить твой светлый мир такими подробностями на самом деле. — Потому что с тобой приятно учить. И вообще приятно, — знаю, знаю, мне надо было закончить раньше и ты можешь справедливо сердиться. А жаловаться тебе, плакаться в жилетку… Нет, не для меня. И не для наших с тобой отношений. — Не пугай меня так больше. — Обещаю, не буду, — спасибо, что правда волнуешься. Спасибо, что даже отказавшись от иллюзии, я могу увидеть тебя и почувствовать твою доброту. — На самом деле, Эл… Я просто слишком часто задумываюсь. — Если бы ты так об уроках задумывался, — я же знаю, что ты улыбаешься и даже почти шутишь. Нет, не смешно, а просто как-то… тепло. Не потому, что они для тебя составляют мою ценность, а просто потому, что я замучил тебя еще на изучении стихов, а впереди еще что-то другое. — Когда-нибудь, когда-нибудь, когда я стану конченым-занудой-дедушкой-десяти-внуков… — а такого не случится, ведь от тебя я уже никогда не отстану. — Сергей, тебе должно быть стыдно! — должно, но вовсе не. Потому что ты смеешься и так плохо умеешь скрывать это. — Если мне будет стыдно, это буду не я, — и разве не моя наглость есть то, что притягивает тебя ко мне, наивный барашек-отличник? Наверное, на самом деле, нет. Но мне нравится так думать. И по правде, думать мне нравится только совсем чуть-чуть меньше, чем говорить с тобой. А раньше это было на первом месте. Выдумывать-выдумывать-выдумывать!.. Иногда мне кажется, что и тебя я выдумал. Слишком хороший и добрый. Любящий меня и при этом мне противоположный. А может и вовсе идеальная версия меня же. И мне всегда хотелось знать, как будут относиться к такому или хотя бы близко такому мне... Отличник и человек, смелый достаточно, чтобы защищать других, но нежный до той степени, в которой защитник нужен и ему самому. Ты все умеешь и, я уверен, стоит сказать тебе: летим на Луну, ты ответишь: мне начинать строить ракету? И при том, тебе все-таки нужна моя помощь! Моя... И почему человеку, не имеющему друзей, вдруг нужен идеальный друг-близнец-робот? Нужен… Потому что он уже слишком мало верит людям и вообще «другим». А роботы не умеют лгать. А ведь сам я лжец из отпетых, Эл! И все-таки, ты со мной, и этим завораживаешь... Очень хорошо помню лицо дяди Вити. Три года назад, когда он приходил к нам в школу, рассказывать о своих изобретениях. Его добрая улыбка тогда надолго запала мне в душу. Как и истории о технологиях будущего. Таких замечательных, способных и… правильных. Но я всегда думал — рядом с нами таких не поставят, а было бы здорово!.. … только мы их испортим. И понял я это, когда опять увидел дядю Витю. Только не его. В клубе… не спрашивай только, в каком!.. он висел на шесте, вниз головой, наверное, минуту и улыбался. Лицо — ну правда, его! — а глаза детские… Как и у нас с тобой эта разница, и когда я думаю, что и ты мог бы висеть так!.. Нет, Эл, нет, реальность плохое место для добрых и наивных роботов! А ты из них самый добрый и самый наивный, так не потому ли, что ты — тот, кого мне просто хотелось видеть рядом? Чтобы было спокойно, чтобы было весело. И чтобы не было противных вопросов про дом, про оценки, про отношения… Ведь такой «друг» как ты на самом деле сразу все про меня знает, да? И может пуститься в путь, в тот же миг, в ту же минуту, просто зная… — Ты снова засыпаешь, Сережа? У нас еще алгебра, — снова выдергиваешь в реальность. Хмуришься, тоже снова. А я улыбаюсь, как будто опять становясь глупым. — Что ж, Эл, теперь мне пропеть тебе серенаду из чисел?