Блестящая игра , мистер Снейп!

Так уж заложено в этом чертовом мире да, думаю, и вселенной: смерть всегда приносит дикую боль, как самому умирающему, так и тем кому он был дорог при жизни… Будь то смерть любимой собачки или смерть родного ребенка, едва явившегося на свет — она всегда оставит в груди кровоточащую, гноящуюся и крайне болезненную рану, вызывающую желание лечь и больше никогда не вставать… И самое страшное — эту боль невозможно унять лекарствами или дорогостоящими операциями — она изнутри пожирает тебя и оставляет ужаснейшие шрамы… Так было и так будет всегда… Кто-то считает что у ложа умирающего улыбки и смех, да и вообще все положительные эмоции являются крайней степенью невежества. Но задумайтесь, ведь это достовляет умирающему еще больше огорчения — видеть как твои дети, братья, сестры, жена или муж уже не на что не надеятся, видеть смерение в их опухших от слез глазах, видеть что тебя похоронили заживо. Неправда ли, испытывающему адскую агонию, чувствующему дыхание вечной у себя за спиной, прекрасно осознающему, что это его последние дни, часы, минуты и даже секунды в его жизни, лицезрение этого не добавит ни грамма положительных эмоций. И как вы прикажете этому человеку спокойно уходить за грань? Зная, что все кого он любит будут чувствовать хотя бы малую долю его агонии, этот человек никогда не сможет обрести покой… Может быть кто-то скажет что это не правда, и я не имею права судить об этом так как я никогда не умирал, не испытывал описанных мной эмоций… Однако вот он я, пожелтевший от тысяч принятых таблеток, от сотен перенесенных химиотерапий и почти семи десятков прожитых лет, находящийся в бреду наркотических лекарств, давно переставших выполнять свою функцию обезболивающих, умирающий от самой страшной болезни нашего века и улыбающийся мягкой, почти беззаботной улыбкой, своей семье… В этом госпитале, как и в этой бело-голубой палате я провел уже очень много времени. Уже и не помню, когда больше недели находится вне этих удручающих стен (лекарства уничтожили мои особенности, свойственные только актерам — феноменальную память и способность грамотно и последовательно составлять ход мыслей, что уж говорить о речи), впитавших в себя сотни различных судеб, десятки смертей и множество чудесных исцелений… Какая ирония, проходя профилактическое лечение, именно здесь я узнал о своем практически неизлечимом недуге, здесь отдыхал после химиотерапий, оставляющих за собой желание выблевать свои внутренности, здесь получал хорошие вести от врачей о наступлении долгожданной ремиссии и именно здесь узнал что это досадная ошибка, и моему бренному существованию на этой грешной земле подойдет конец… Эти два, без сомнения, замечательных месяца, я, в промежутках пока не находился в опостылевшей мне палате, наслаждался беззаботным отдыхом в компании моей верной, прекрасной, умной, тактичной и неунывающей спутницы жизни — Римы, ездил по своим дальним родственикам в отдаленые уголки страны и просто наслаждался заканчивающейся жизнью. Так продолжалось до тех пор, пока рак не одолел и я опять не оказался здесь, как, думаю, вы уже поняли, в этой «горячо любимой» палате… Именно здесь провел последние 6 дней я, в компании моей любимой семьи, изо всех сил удерживал всепоглощающую боль за маской дружелюбия и любви… И даже не это являлось худшей пыткой… Хотя и являлся коренным англичанином, мне не свойственна была любовь к однообразию. Я всегда старался бежать от него. Мои роли всегда разительно отличались одна от другой, жена принадлежала к типу людей, способных и через десять лет совмнестной жизни удивить и даже ошарашить, самое незаметное, но крайне весомое- я терпеть не мог однообразия в еде. Сегодня овсянка на воде, а завтра вкуснейшая пицца или русский борщ… Что уж говорить, являясь творческой личностью, уже через неделю, я был готов лезть на стену от однообразной и безвкусной здешней еды.Однако здешний распорядок был мне настолько знаком, что обычно протестующий по поводу резкой смены питания и этим дающий мне право на поблажки в питании, желудок не выказал даже малейшего недовольства, даже с каким-то злорадством не давал возможности безнаказано поменять свой больничный рацион… Из моих горестных раздумий меня выдернула одна маленькая деталь- не было слышно никого многочисленной родни, заполнявшей палату. Ни судорожные дыхания, постоянно заполнявшие помещение с момента моего здесь появления, ни писк мониторов, отсчитывающих последние удары поколеченного сердца, ни шум доносящийся из коридора- ничего не долетало до, не по старчески, чуткого слуха… Вдох… Выдох… «Главное сейчас — просто успокоиться» Будто услышав мои мысли, раздался ужасающий и одновременно завораживающий хохот… Кто сказал что гении не уходят тихо?