Hero

Шото пять лет. — Братик, а кто такой герой? — детские глаза смотрят с немым непоколебимым восторгом, который отразился на сердце сладостным клеймом, а неприкрытое обожание почти физически чувствуется в звонком голосе. — Герой — тот, кто улыбается всем страхам и собственной боли в глаза, помогает людям, не щадя жизни, и готов отдать все во имя светлого будущего, — закончил разъяснение юноша, слегка отстраненно смотря на Шото, что сейчас сидел у него на коленях и внимательно внимал каждому слову, радостно улыбаясь. Второй сын семьи Тодороки рассказывал маленькому Шото о смысле законов и правил, объяснял непонятные ребенку слова, словно на белом холсте черной кистью рисуя в его сознании действительность окружающего мира. И время будто замедляло свой ход, и ничего, даже пространства больше не существало, а плотный вакуум, казалось, полностью окружил до помутнения рассудка, наполняясь лишь неисчерпаемым любопытством и отчаянной верностью друг другу в глазах обоих, которая будто стала совсем материальной. — Братик, а ты герой? — вновь задал вопрос Шото, почти переварив все, что так щедро поведал ему брат, заинтересованно вглядываясь в серьезное лицо парня, ожидая ответа. — Нет... — секундная пауза, как расскаленным ножом по оголенным нервам, — я не герой, Шото, — тихий голос вызывал в груди у ребенка некую тоску от сказанных слов. Но после юноша, словно очнувшись от сна, быстро добавил, видя резкую перемену эмоций на лице младшего брата: — Но ты, в отличие от меня, можешь им стать для всех людей на земле и спасти множество жизней. — Нет! — неожиданно серьезно выкрикнул Шото, заглядывая в голубые глаза объекта своего обожания. — Если ты не герой, братик, то мне не нужны другие люди! Я стану только твоим героем! — ребенок счастливо улыбнулся, кажется, всей душой поверив в сказанные слова и, привстав с колен брата, приложил обе своих ладошки к щекам юноши в знак некого одному ему понятного доказательства любви. И после тихо добавил, отводя смущенный взгляд всторону: — Я стану им для тебя. — Шото... — парень, сердце которого неожиданно радостно затрепыхало, как птица, освобожденная из клетки, нежно улыбнулся, будто запечатывая на три замка это мгновение в своей памяти. Юноша был счастлив, поэтому слегка прикрыл глаза, словно правда поверив в детские слова, и с отрешенной уверенностью в голосе проговорил, — я буду ждать. *** Шото восемь лет. Большой дом наполняли громкие голоса и раздраженные выкрики, тихий плач, отдававшийся в ушах металлическим звоном, стоны, которые, словно необратимый в своем убийственном эффекте яд, отчаянием и нестерпимой болью проносились по венам, смешивая с кровью пепел несбывшихся надежд. Где-то посередине просторной комнаты стоит большой черный ящик причудливой формы, словно нарушая личное пространство обитателей этого большого дома и их гостей. Интересно, зачем его сюда принесли? А Шото тихо стоит в дверях, непонимающе наблюдая за представившейся перед ним картиной: взрослые женщины, разодетые в черное, почему-то плачут, мужчины, стоящие неподалеку в дорогих костюмах, лишь хмурят брови, словно их давно мучает головная боль, а отец сидит в кресле, расширенными глазами смотря куда-то в пол, приложив обе руки к вискам. Шото не может ничего осознать, поэтому задает единственный волнующий больше всего вопрос, который, словно лезвие острейшего меча, со свистом прорезал различные отвратительные слуху звуки, вроде плача, и, будто бы добравшись до горькой начинки, проткнул металлическим концом немую тишину. — А где братик? Взрослые вмиг перевели сочувствующие взгляды на заинтересованного ребенка, что стоял неподалеку, до звука рвущейся ткани в руках сжимая черного плюшевого котенка, которого на шестой день рождения своему младшему брату подарил второй сын семьи Тодороки. Шото до сих пор искренне не понимает, почему все на него так смотрят, почему его собственные глаза наполняются соленой жидкостью, и обжигающие щеки слезы скатываются с расширенных от жуткого неведенья век; цепкие ручки еще сильнее сжимают плюшевого котенка, отчаянно прижимая его к груди, к больно бьющемуся об ребра сердцу, как единственный спасательный круг в ледяном море. — Так... где мой братик? И после этих слов Шото впервые узнал, что на самом деле тот черный ящик забавной формы, что стоял в комнате, разжигая тихую скорбь — гроб. Широкая улыбка медленно заползает на заплаканное детское лицо, а помутненные режущей болью глаза расширяются все больше. Ведь герой — тот, кто улыбается всем страхам и собственной боли в глаза. А новостные каналы еще долго крутили новость о том, что обугленный труп второго сына Старателя нашли в канаве. *** Шото пятнадцать лет. Шото очень хочет стать героем. Он с одноклассниками в школьной поездке. Изнуряет себя длительными тренировками, помогает готовить еду на всех, общается и даже, можно сказать, отчасти веселится. Но уже через пару дней на лагерь напали злодеи. Поэтому из всей той суматохи можно было только отстраненно понять, что, кажется, они пришли за Бакуго. Шото знает — он не может допустить, чтобы взрывного парня с отвратительным характером похитили. Ведь Тодороки поклялся, что станет героем. А герой — тот, кто помогает людям, не щадя жизни. Верно? Поэтому Шото, кожей ощущая собственный проигрыш, бросается за злодеем, что нагло ухмыляется, держа в руках темный шарик. Но тут же шокированно замирает, неверящим взглядом уставившись на голубые глаза перед собой. Это же... просто плод его больного воображения, которое играет в невероятной смертельной гонке с затуманеным разумом. В глотке вмиг застрял огромный ком немой обиды, а тело, словно окаменевшее, предательски не желало подчиняться неуверенному в своих действиях владельцу. Это лишь плод его больного воображения — ухмылка на до боли знакомых губах существует лишь за счет давно сказанных слов, которые Шото отчаянно держит где-то глубоко в себе на привязи между желудком и диафрагмой, поочередно скармливая им свои легкие. — Не повезло, Тодороки Шото... * Шото шестнадцать лет. И сейчас он болезненно чувствует, как с его глаз скатываются слезы, когда он вновь ласково касается обеими ладонями чужих щек, где выжженая до неестественно фиолетового оттенка кожа, наспех скрепленная по расходившимся швам хирургическими скобами, словно выкручивала ему жилы изнутри шурпатым ощущением под пальцами. Она иссушала плоть одним своим видом, выжигала нутро, оставляя в памяти лишь отголоски прошлого прекрасного юноши, который так часто рассказывал ему различные истории о героях. Тот соженный до неузнаваемости труп, лежащий тогда в черном причудливом ящике — фальшивка. Теперь же его брата зовут Даби. * Шото шестнадцать лет. И он, не сопротивляясь, покорно подчиняется рукам, что без устали скользят по его телу, будто пинцетом вырывая из глотки сдавленные стоны наслаждения. Шото с готовностью отвечает на мокрые поцелуи, которые затягивают здравый рассудок в нирвану, отдаваясь мучительными импульсами в голове. Упивается ощущением настолько запретной и желанной близости, что перед глазами все мутит. Подросток дрожит и еле держит равновесие на ватных ногах, ощущая, как сильные руки обвили его талию, не давая телу расстелиться на холодном полу. Тодороки, словно глыба льда, тает под грубыми обжигающими прикосновениями к собственной коже. Он сдавленно толкается пахом в ласковую руку, что, будто дразня, медленно скользит по бугорку на штанах, вызывая мелкую дрожь от предвкушения по всему телу. Но после лишь тихо скулит, ощущая, как его шею прокусили до крови, постепенно превращая этот укус во влажные развязные поцелуи, от которых все тело пошибает током до кончиков волос. Шото бесстыдно трется изнывающим от желания, скрытым за тканью штанов возбужденным членом о бедро брата, где-то на периферии сознания размыто осознавая, что вообще творит. Шото испытывает то липкое, неправильное, невыносимо запретное удовольствие, ловя кайф от того, как чужие руки грубо сжимают его ягодицы; как чужие губы обдают ухо горячим дыханием, томным голосом мурлыча что-то до одури пошлое и грязное, от чего в пору залиться краской до самых ушей, потонув в смущении, но возбуждение с каждым новым звуком из уст брата становится только сильнее. И подросток уже почти отчаянно готов ползать на коленях, жалобно умолять, прося долгожданной разрядки. Тодороки тихо скулит от ощущения чужого члена в собственной заднице, но уже вскоре бессознательно насаживается сам, ощущая, как удовольствие с каждым новым толчком пошибает каждое нервное окончание. И он блокирует отчаянные пошлые стоны, которые тают где-то в районе глотки, заглушаясь очередным грубым поцелуем, что полностью сносил крышу и вызывал зависимость сильнее, чем игла шприца с героином. * Шото шестнадцать лет. У него завтра семнадцатый день рождения. И Тодороки смело переступает порог временного убежища Лиги Злодеев, расслабленно чувствуя, как пальцы брата, покрытые бесчетным количеством глубоких шрамов, по которым так приятно скользить кончиком языка и выцеловывать, сплетаются с его собственными, щедро даря надежное чувство уверенности в своих дальнейших действиях. Ведь герой — тот, кто готов отдать все во имя светлого будущего. И теперь Шото окончательно определился, чьим же героем хочет стать.