Спаси меня, если посмеешь!

      Бинтованная рука крепко перехватывает горло так, что дышать становится сложно, и кашель, что и без того душит, сейчас лишь усиливается, но не может вырваться наружу - Дазай в бешенстве (или мне так просто хочется думать?). Карие глаза всего в паре сантиметров от моего лица смотрят на меня так, словно желают прожечь дырку в голове. И почти забытое ощущение беспомощности, как всегда рядом с этим человеком, наполняет меня. Единственный, против которого мой Расёмон совершенно бесполезен, и все, что я могу сейчас - это попытаться оттолкнуть, но мое слабое тело не способно справиться с ним. Так что я так и остаюсь зажатым между холодной каменной кладкой стены и телом бывшего наставника. – Ты чуть не убил его, – шепчет Дазай и улыбается.       Эта улыбка пугает меня, но показать это все равно что сдаться. «Только не при нем, только не при Дазае,» - кричит подсознание, и оно сильнее, так что я выдавливаю усмешку в ответ. Надеюсь, это выглядит скорее мерзко, чем жалко. – Именно это я и собирался сделать, хотя, он сам виноват. Все еще действует на уровне инстинктов, никакой техники. Не регенерируй он так быстро, мне бы и стараться не пришлось, — голос звучит сдавленно, каждый вдох проникает в легкие с трескучим хрипом, но я продолжаю держать лицо.       Почему ты так заботишься о нем? Мальчишка - ничтожество, вечно ноет о своем несчастном детстве. Чем он заслужил твое признание? – Техника? – до меня доносится смешок. – Это мне сейчас говорит человек, прижатый к стене? Похоже, ты совершенно забросил тренировки после того, как я ушел из мафии.       Я чувствую, как кровь приливает к лицу и знаю, что природная бледность - плохое прикрытие для смущения. Тем не менее я не отвожу взгляд. Нельзя позволить ему думать, что уязвлён. – И что дальше? Убьешь меня?         Он может, но как ни странно, это меня не пугает, в конце концов, умереть от его руки будет не самой худшей из всех возможных смертей. Делаю еще одну попытку высвободиться, но тут ладонь Дазая исчезает с моего горла, кислород обжигающим потоком заполняет легкие, и я захожусь в приступе кашля. Его голос у самого уха, но собственные хрипы полностью заглушают его. Сейчас мне глубоко плевать на то, что он говорит. Не знаю откуда берутся силы на третью попытку, и снова он опережает, перехватывая запястья так, что все бесполезно, мои руки оказываются над головой, а губы Дазая неожиданно накрывают мои.       Это как сон наяву, кошмар или мечта, ставшая реальностью. Знаю это, но все равно отвечаю ему, вернее мое тело, потому что сознание еще какое-то время сопротивляется, не желая погружаться в тот омут, из которого выбиралось с таким трудом после его исчезновения. Его поцелуй похож на укус змеи, язык проникает в мой рот, жадно изучая его. Это не проявление нежности, даже не похоть, но полное подчинение. Ничего не изменилось. Пусть этот идиот Ацуши и видит в Осаму Дазае честного и доброго блюстителя закона, своего спасителя. Я знаю его истинное лицо, его неисчерпаемую жажду власти над своими протеже. И не важно, добивается ли он этого с помощью ласки или унижений. У Дазая к каждому свой подход.       Он перехватывает мои запястья одной ладонью, а свободной вытягивает из штанов края рубашки, обжигая кожу ледяными прикосновениями. Вздрагиваю и одновременно не желаю, чтобы он прекращал. Даже мысль, что это произойдет в грязном переулке, возможно, на глазах у тигра и Хигучи, уже не волнует меня. Возможно, стоит убедиться, что эти двое все еще без сознания, но когда губы Дазая касаются шеи, оставляя на бледной коже красные следы засосов, все остальное теряет смысл. Только кашель разрывает пересохшее горло, но и это не останавливает ни одного из нас.       Одного присутствия Дазая достаточно, чтобы снова почувствовать себя тринадцатилетним мальчишкой. Можно притворяться, что меня это не волнует, даже сделать вид, что это не так, скрывая от других, но не от себя и не от него. За последние семь лет, проведенные в Мафии, я привык чувствовать себя почти взрослым. В списках полиции Йокогамы мое имя значится под номером один, страх в лицах людей всегда придает ощущение власти, а она создает ложную уверенность. Но только не рядом с ним. Он порабощает, ментально и физически забирает все без остатка, и чем больше противишься этой силе, тем интереснее с тобой играть. Меня часто называли исчадием Ада, но кто я рядом с ним? Жалкая пародия…       Ладонь вжимается в промежность сквозь ткань брюк, и тело инстинктивно выгибается навстречу его руке. Это не должно произойти так быстро, но мое самостоятельно избранное отшельничество и возраст делают свое дело - всего пары движений хватает, чтобы волна наслаждения прокатилась от паха к мозгу, взрываясь в нем фейерверком. Ноги подкашиваются, и только хватка бывшего наставника спасает от падения. – Разве я разрешал тебе кончить?       Короткая пощечина оставляет отпечаток его ладони на щеке, может быть невидимый, но ощутимый. Теперь он и вправду в бешенстве и, кажется, хочет еще кое-что добавить, но топот ног и выкрики с улицы останавливают его, он отстраняется и лишь шепчет сквозь зубы:  – Убирайся, со всеми сразу тебе не справиться.       Он отталкивает меня, поворачиваясь спиной, и мысль о том, что он считает меня настолько небесполезным, что позволяет себе столь беспечный жест, выводит меня из себя.       Отступать некуда, за нами стена, впереди отряд боевого агентства, и Дазай прав, что мне не справиться сейчас со всеми. «Плевать!». На глаза попадается осколок стекла и, натягивая на ладонь рукав кофты, я хватаю его, в один прыжок преодолевая расстояние, разделяющее нас. Он успевает обернуться, поэтому остриё стекла успевает всего лишь вписаться в его плечо. Кровь заливает рукав пальто. – Прячься, идиот!       Я замираю, потому что не слышу в его голосе презрения или злости... Что это? Страх? Не знаю за кого, но он отрезвляет, так что я разжимаю кровоточащую ладонь, подхватываю бесчувственное тело Хигучи и скрываюсь за мусорными баками за секунду до того, как несколько членов агентства врываются в переулок. Тень и смрад скрывают меня как старые друзья, а в гуле голосов мой слух улавливает единственное «Ну же, Ацуши, поднимайся, мне что опять тащить тебя?» - забота, ни злости, ни такого знакомого мне усталого безразличия. Но почему к нему?

***

Она нашла меня на крыше заброшенной фабрики. Как обычно, проскользнув бесшумно и присаживаясь рядом, молча протянула мне старую жестяную флягу. Так же молча я откручиваю крышку и делаю единственный глоток, после чего возвращаю ей. Не знаю, пьет ли она, потому что все еще избегаю смотреть в ее сторону, инстинктивно прижимаю ладонь к шее, убедившись, что воротник рубашки поднят достаточно высоко, чтобы скрыть синяки.       Виски приятно согревает саднящее горло, и меня немного успокаивает ее присутствие, но сегодня даже с Гин мне практически невозможно разговаривать. Она не поймет. Так мы сидим какое-то время, пока опустевшая фляга вновь не оказывается в моих руках, она изрядно помята, железный язычок, когда-то удерживающий крышку, совсем отвалился, так что теперь просто болтается вокруг горлышка, но на фасаде все еще можно разглядеть выгравированного мастером журавля, но выглядит он довольно жалко. Я допиваю последние капли и замахиваюсь, чтобы избавиться от единственного, как мне кажется, напоминания нашего прошлого, но прежде чем я успеваю что-то сделать, Гин перехватывает мою руку. –Не смей, — она смотрит серьезно, и я со вздохом возвращаю ей убогую железку. – Не понимаю, зачем ты хранишь ее? Могла бы давно купить себе новую.       Она пожимает плечами, закручивая крышку и убирая ее куда-то в складки своего пальто. – Она напоминает мне, кто я есть… — знаю, что это вранье, я даже думаю, что знаю настоящую причину, но молчу.       Дело в том, что мне плевать, плевать на то, что она все еще цепляется за то, что было до мафии. Я давно решил, что для меня этого больше не существует. – Слышала, ты чуть не умер на том затонувшем судне.       В ее голосе нет сочувствия или беспокойства, мы давно привыкли к тому, что не умрем собственной смертью. Наше детство сделало нас бесчувственными даже друг к другу. – Дерьмо все это.       Отмахиваюсь и наконец интересуюсь, зачем она здесь. Гин пожимает плечами. – Ходят слухи, что после последней битвы Двойного Черного у Гильдии новая цель. Думала, тебе будет интересно узнать.

***

      Сам не знаю зачем я это делаю и как долго у меня еще получится оставаться незамеченным. Самая идиотская идея, что когда-либо приходила в мою голову. Хочу ли я увидеть его провал или попытаться спасти? Даже идея того, что Дазая надо от кого-то спасать, отдает маразмом, и тем не менее, последние пару недель я занимаюсь тем, что выслеживаю бывшего наставника по улицам Йокогамы. Старательно игнорируя голос разума, нашептывающий каким именно позором обернется для меня это занятие, пронюхай об этом члены Мафии или Агенство. К счастью, у меня достаточно опыта слежки, и если придерживаться темных переулков и крыш домов, то можно остаться незамеченным, пара мертвых бездомных не в счет.       Но сегодня что-то не так, может, это от недостатка сна, а может, дело в моей паранойе, и все же я спинным мозгом чую, что-то произойдет. Именно сегодня он отправился на задание один. Именно сегодня ни тигр, ни заучка с блокнотом, ни один из полдюжины прочих бездарностей не сопровождают его. Уже темнеет, света фонарей хватает, чтобы различить высокую тощую фигуру в светлом плаще.       Дазай поворачивает за угол, и я на мгновение теряю его из виду, перебираюсь на соседнюю крышу. Раз, два, три … десять шагов, чтобы добраться до противоположного края. Выставляю вперед руки, чтобы смягчить удар о край ограждения, но все равно врезаюсь, от чего перехватывает дыхание. Из груди вырывается хриплый кашель, саднит стертые ладони, но я всматриваюсь вниз. Что-то происходит, я знаю.       Дазай отклоняется назад, как раз за секунду до того, как в том месте, где еще недавно была его голова приносится тяжелый кулак. Бугай, стоящий перед ним, метра в два ростом и такой широкий в плечах, что в дверь наверняка входит боком, снова замахивается, но бывший наставник играючи уворачивается. Не стоит вмешиваться: раскрыть свое прикрытие сейчас все равно что напрашиваться на очередную насмешку. Еще раз повторяю себе, что это идиотская затея, как будто он когда-то нуждался в чьей-то помощи. Но что-то промелькнуло, всего на долю секунды, Дазай оказывается на земле, и кулак, наконец, находит свою цель.       Взбираюсь на ограждение. – Расёмон.       Черная нить рассекает воздух, летит вниз со скоростью пули, настигая бугая, но что-то вновь мелькает, и Расёмон, разбитый, натыкается на невидимое препятствие. – Быть того не может. Никому не удастся держать Дазая за горло и не потерять дар.       Одним махом перепрыгиваю через ограждение, черные ленты впиваются в асфальт, обеспечив безопасное приземление, и вновь в последний момент их словно что-то подрубает. Успеваю выпустить еще одну, группируюсь, перекатываюсь и резко поднимаюсь, оказываясь ровно за спиной бугая. Расёмон в любой момент готов пожрать пространство, но того делать не приходится. Словно из-под земли прямо передо мной вырастает тощая фигурка. – Вау, это было даже круто! Видел это Фара? — видимо, так зовут бугая. - Нет-нет, не отвлекайся, я тут сама.       Девочка, она чем-то напоминает мне Гин. Едва ли ее старше, черные волосы, скрепленные на затылке, узкие брюки, водолазка с подтянутыми до локтей рукавами, нижнюю половину лица скрывает тканевая повязка. – Меня зовут Сол. Мой дар «Между небом и землей» позволяет мне передвигаться со скоростью молнии, до тех пор, пока я не касаюсь твоего дружка. Он не может его аннулировать, а ты тот самый, «в черном», да?       Она смеется, ловко проворачивая между пальцами погнутый стальной прут, в обычное время для Расёмона оружие почти бесполезное, но ее скорость дает преимущество и дополняет силу удара. – Давай, Фара, прикончи уже его, а я пока разберусь с этим красавчиком.       Я скалюсь. «Сейчас мы проверим, кто из нас быстрее, Сол.» – Расёмон, Агиток!       Уже не волнует, что будет дальше и чем придется объяснять свое появление. Нити зверя рассекают пространство, снуют во всех направлениях, а девчонка стрелой маневрирует между ними, переливаясь словно вода и ловко орудуя стальным прутом, тоже пытается подобраться ближе. Пару раз ее прут проходит совсем рядом, но я успеваю уклониться. Она хороша, но техники недостаточно. Хватает пару минут, чтобы вычислить траекторию, и хоть в последний момент она лишь чудом уворачивается от шипа, черный хлыст отбрасывает ее, вбивая в стену дома. Нужно бы добить, но не до нее сейчас, время заняться вторым.       Кулак бугая Фара занесен для очередного удара, тугой лентой Расёмон обвивается вокруг его запястья, сдерживая удар. Я могу достать его и отсюда одним движением, но мне хочется, чтобы он видел кто убьет его, мне хочется, чтобы Дазай знал, кому он обязан своим следующим вздохом. – Я большего ожидал от Гильдии, — прикрывая рот рукой, кашляю. Мори как-то отметил, что этот жест что-то вроде моей личной подписи. — Если собираешься кого-то убить сегодня, предлагаю попытать счастье со мной.       Черная лента вписываться в землю, подбрасывая меня вверх, и приземляюсь ровно между членом Гильдии и наставником. Шип Расемона входит ровно в сердце, протыкая насквозь тело Фара, он замирает на мгновение, осознавая что только что произошло. Глаза гиганта округляются, из груди вырывается сдавленный хриплый стон, руки он выбрасывает вперед, то ли пытается дотянутся до меня, то ли поймать ускользающий шип, «слишком поздно» думаю я и скалюсь, глядя в затуманенные смертью зрачки, а он, покачиваясь, заваливается на бок с глухим стуком. Поединок закончен, я победоносно возвышаюсь над тремя телами.       Девчонка так и лежит, сползшая по стене, ее грудь быстро вздымается, а по голой шее скатывается тонкая алая полоса. «Жива еще, сучка» - думаю я и выпуская поселению нить, устремленную к ней. Жаль, будь она на нужной стороне, я бы нашел прекрасное применение ее дару.       Шипы Расёмона распадаются на осколки в миллиметре от груди жертвы. Чувствую чью-то ладонь обхватывающую мою лодыжку, и не надо оборачиваться, чтобы угадать, но я все равно оборачиваюсь. – Не надо… – едва слышно шепчет Дазай, прежде чем разжать ладонь и потерять сознание.

***

      «Хорошо же тебе досталось» — думаю я, склоняясь над бесчувственным телом бывшего наставника. Мне прекрасно известно расположение Агентства, или можно было бы просто оставить тебя здесь. Знаю, со мной ты бы поступил именно так, оставил бы гнить в первой попавшейся канаве, не то что со своим обожаемым тигром. Эта мысль злит меня, и я изо всех сил пинаю бесчувственное тело. Оно издает слабый стон, но не двигается. Я прикрываю глаза, разворачиваюсь и делаю несколько шагов прочь, но что-то останавливает меня. Замираю, возвращаюсь, матеря сам себя, но пытаюсь поднять тело Дазая. Мне это удается лишь с третьей попытки и я, шатаясь, пытаясь удержать его. Мускулы напряжены до предела, хорошо, что до ближайшей машины не больше сотни метров. Надеюсь, я еще помню как вскрывать замки.       Не знаю каким чудом мне удается преодолеть это расстояние, не уронив его. Закидываю на переднее сиденье, пристегиваю ремнем, но после думаю, что для копов его разбитая рожа будет выглядеть весьма подозрительно и не особо аккуратно перетаскиваю его назад. Мне доставляет почти садисткое удовольствие, когда я нечаянно бью его макушкой о дверцу машины или наступаю на край плаща, отчего тот с треском рвется у пояса.       Подземный гараж, лифт, поворачиваю ключ в замке и, не снимая ботинок, тащу его в сторону кровати. Но прежде чем положить, стягиваю с него плащ и ботинки, немного подумав, снимаю и жилетку.       Думаю о том, что сейчас он выглядит почти невинным: расслабленное лицо, в уголке губ запекшаяся дорожка крови, такая же, но еще свежая заливает правый висок, стекает из разбитой брови. Расцарапанная щека опухла и к завтрашнему дню наверняка нальется синим фингалом. Можно было бы приложить к ней лед, но с садистским удовольствием я думаю о том, что ни за что не буду этого делать. Бинты, обвивающие его шею и руки, кое-где пропитаны кровью (его? моей? а может того бугая Фара?) и придают ему вид болезненной уязвимости, но я знаю, под ними нет свежих ран, они скрывают следы прошлых лет. Скидываю свое пальто рядом с его, оставаясь в одной рубашке и не спеша бреду на кухню за влажным полотенцем, попутно думая о том, что сделал ошибку, притащив его сюда, возможно, он умирает от внутреннего кровотечения или сотрясения мозга, но на самом деле не верю в это. Кто угодно, но не Дазай.       Когда я возвращаюсь, он все еще без сознания и я немного начинаю волноваться, но недостаточно сильно, чтобы что-то предпринять. Я провожу кончиком влажного полотенца по его лицу, смывая густеющую алую жидкость, стараюсь делать это осторожно, но случайно сдираю запекшуюся корочку в уголке губ, отчего на ранке выступает большая алая капля, и я не могу удержаться от соблазна, чтобы слизнуть ее, касаясь его губ. – Так вот зачем ты меня сюда притащил, маленький извращенец. – Твою мать, — выкрикиваю и отстраняюсь, но он успевает схватить меня за жабо рубашки, и я едва ли далеко ухожу. На его губах играет кривая усмешка, но это скорее веселье, чем презрение. — Сраный говнюк, и давно ты очнулся? – Э-э-э, — протягивает он, блаженно улыбаясь. – Кажется, где-то у городской администрации. – Это же минутах в 20 езды отсюда! Чего сразу не признался? – Было интересно, как далеко ты собираешься зайти. Вдруг удалось бы разведать что-то интересное, а так я узнал только то, что ты маленький извращенец. Обидно.       Я в бешенстве и смятении одновременно. Он все еще сжимает мое жабо, так что единственный способ вырваться - попрощаться с любимой рубашкой, но сейчас мне плевать. – Постой, ты, кажется, что-то хотел, — он поднимается, слышу и чувствую, как с треском рвется ткань, но это и вправду не важно, потому, что почти сразу чувствую солоноватый привкус его крови на своих губах, его язык и руки сжимающие плечи. Я замираю, забыв, что можно двигаться, это не похоже на те поцелуи в тренировочном зале мафии, даже на ту жадную прелюдию в подворотне. Эти поцелуи не лишены страсти, но не причиняют боли, не подавляют. «Не знал, что он так умеет.» Моя рубашка куда-то пропадает, и я не сопротивляюсь, когда он переключается на шею, губами и языком изучая ее.       Все идет по кругу, его власть надо мной нерушима? Последние несколько недель я подставлял под удар свою репутацию и жизнь. Если кто-то в мафии узнает, что я по собственной воле и без лишней необходимости спас предателя, а вместо заслуженного признания, меня трахнут качестве «спасибо» за спасение? «Ну уж нет» - мысль приходит внезапно и я отталкиваю его, хотя каждая клеточка тела протестует: «Не сегодня! Не после того, как я спас ЕГО!» – Убирайся!       Оказываюсь на ногах, Дазай ухмыляется, спускает с кровати босые ступни, но не встает. –Сам же меня сюда притащил, — возмущается бывший наставник. Для недавно умирающего он слишком уж весел. Я замечаю, что сам он почти полностью одет, и из-за этого меня еще больше смущает моя нагота. – Или планировал воспользоваться ситуацией, пока я в отключке?       Он поднимается, и я едва подавляю инстинкт отступить, вместо этого расправляю плечи, глазами впиваюсь в его лицо. Расемон пожирает пространство между нами, а Дазай одним движением руки разрушает барьер. Знаю, что так и будет, и делаю это только для отвода глаз, выиграть пару секунд на хороший замах, но Дазай в последний момент уклоняется, и я получаю удар под дых, складываясь пополам. Он наклоняется, беря меня за подбородок, заставляя смотреть в его заплывшую с одного бока физиономию – Можешь выстроить стену от всего мира, но от меня тебе за ней не скрыться, Рюноске.       Не могу вспомнить, чтобы он прежде называл меня по имени. Даже сам факт, что он его помнит кажется мне неестественным и злит еще больше.       «Достало!» - кричит разум, и я делаю короткий выпад, он не ожидает, и мне все же удается достать его. Это должно быть больно, но на помятом лице все та же дебильная ухмылка. Он сплевывает кровь вперемешку со слюной прямо на пол, кулаком утирая губы. Как же хочется этому уроду челюсть сломать, чтобы только перестал ухмыляться. Жаль, кулаки мои поменьше будут, чем у того бугая, но соблазн слишком велик.       Вспышка гнева мне стоит очередного унижения, заломленной назад руки и дикой боли в не до конца восстановившемся плечевом суставе, ничего нового. — Ну почему с тобой всегда так? С виду такой холодный, а внутри столько эмоций. Так и не научился их контролировать.       Дазай разжимает ладонь, выпуская мою руку, но вторая все еще лежит поверх плеча, не позволяя отстраниться. — Спасибо — Что? — мне что послышалось или он правда это сказал? Хочеться обернуться, убедиться, что там стоит все тот же человек, но он опережает. — Спасибо, за то, что спас меня сегодня. — Пошел ты… — шиплю я, морщась, пока он не видит моего лица, и потираю больное плечо. — А это интересное предложение.       В какой момент я снова оказываюсь прижатым к собственной постели, с зажатыми за спиной руками, а горячий язык Дазая исследует мои соски и живот так умело, что в итоге разум уступает? «Черт с тобой».       Рука его скользит вниз, ловко расправляясь с застежкой на штанах, и не особо нежно стягивает пояс, высвобождая мой напряженный член, обхватывая его сухой тонкой ладонью, сжимая и поглаживая. В таком положении бинты, опоясывающие его предплечья, словно невзначай касаются моего живота при каждом движении руки, и это возбуждает больше, чем все прочее, но Дазаю вскоре надоедает и он спешит спуститься ниже, кусает, чуть оттягивая кожу, целует, вылизывает, оставляя за собой красные отметины, словно хлебные крошки. Наконец, его губы касаются головки члена, горячий язык описывает круг, прежде чем втянуть его полностью. Одно это уже сводит с ума. Он делает это умело, не спеша, тело мое сдаётся под напором, выгибается ему навстречу, и я кончаю опять слишком быстро. – Ну вот, опять, — в его голосе слышится досада, он даже не пытается ее скрыть, чувство будто над головой неоновыми буквами загорается надпись: «Снова не оправдал ожиданий!». Прикрываю глаза, только чтобы не смотреть на него и пытаюсь выровнять дыхание. — У тебя что, с этим какие-то проблемы? Не помню такого раньше.       И я едва сдерживаю дрожь. — У меня давно не было …. — щеки наливаются краской, понимаю, как хреново это должно быть звучит. – Что, ни разу с тех пор? — кажется, он удивлен. — Неужто Чуя не пытался? — мне не хочется говорить об этом и я молчу, спасает вовремя подкативший приступ кашля, так что можно отвернуться и не смотреть на бывшего наставника.       Я лежу на кровати, со спущенными штанами, в пол оборота, продолжая прижимать к губам влажную руку, хотя приступ давно прошел, представляя, что сейчас тихо скрипнет матрас, когда он поднимется с кровати, как прошлепают по полу босые ноги и наверное лучше всего будет умереть прямо тут, не вставая с кровати… – Идиот, — он смеется. — На этот раз нам никто не мешает продолжить, так что ты так просто не отделаешься, – Движением руки он возвращает меня на спину, поспешно стягивает с меня брюки и коленом раздвигает мои бедра, удобнее устраиваясь между ними.       Какое-то время просто смотрит, словно прикидывая стоит ли он того. Наконец, подносит руку к моему лицу и командует:  — Оближи.       Пальцы проскальзывают в рот, и я посасываю, обвиваюсь языком, ласкаю каждый, чуть прикусывая у основания, отчего дыхание бывшего наставника становится глубже, и когда я, наконец, выпускаю их, он слегка очерчивает контур нижней губы, прежде чем отнять ладонь.       Сегодня он проникает в меня почти нежно, двумя пальцами, постепенно наращивая темп, и я гадаю надолго ли его хватит. Ненадолго. Он тянется к подушке, я послушно приподнимаю бедра, чтобы ему было удобнее. Звук расстегивающейся молнии, еще пара секунд, чтобы избавиться от штанов и я чувствую, как член Дазая, дразняще скользнув между бедрами, медленно входит в меня. Протяжный грудной стон моего бывшего наставника. Невольно морщусь от боли, но это его не останавливает, погружаясь до конца, он замирает, только чтобы сказать. – Черт, Да ты и правда не с кем все это время? …       «Он что, мне не верил?!», но возмущение пропадает, когда пальцы правой руки переплетаются с моими, и он прижав их над моей головой, находит точку опоры, начиная двигаться неспешно и мягко. Не похоже на него. Сдержанность в постели никогда не была его сильной стороной. – Расслабься, ты же все еще помнишь как это делать? — шепчет он на самое ухо, прикусывая мочку и языком изучая ушную раковину, отчего по телу прокатывается приятная волна, и я закусываю губу, сдерживая стоны, не желая так легко доставить ему удовольствие слышать их. Надолго ли меня хватит?       Он продолжает двигаться, неспешными глубокими толчками входит в меня, постепенно наращивая темп. Дыхание сбивается, и интуитивно начинаю двигаться ему навстречу. Губы Дазая впиваются в мою шею знакомыми поцелуями-укусами, язык слизывает солоноватые капельки пота, сквозь эту наигранную нежность мне кажется, я вижу как пробивается его настоящая сущность, умело спрятанная за маской героя. Зачем? – Не сдерживайся, — не со мной, я знаю тебя, я готов принять все то, что ты даешь, завтра не имеет значения. Мне хочется в это верить. «Мой омут.»       Он выходит из меня только за тем, чтобы перевернуть на живот и, вцепившись длинными пальцами в мои бедра, одним рывком поставить на четвереньки. Входит снова, на этот раз резко, быстро, я двигаю бедрами ему навстречу и уже не сдерживаю стоны, рвущиеся из груди. Удовольствие сквозь боль. Быть с Дазаем все равно что скользить по лезвию бритвы. Распустившиеся бинты сползают с влажного тела, обнажая уродливые шрамы идущие вдоль вен, пересекающие грудь. Свободные края щекочут голую спину, когда он наклоняется и обхватывает мой член, проводит большим пальцем по головке, отчего мои судорожно сжимают простыню. – И только попробуй в этот раз кончить раньше меня.       Один этот шепот почти заставляет меня ослушаться, и чувствую, он тоже на пределе. Он продолжает двигаться, грубо, несдержанно, свободной рукой зарывается в мои волосы, вжимая голову в матрас, еще несколько толчков, грудной стон и он опадает, я продолжаю двигаться, толкаясь в его кулак, чувствуя, как его семя наполняет меня, как колотится сердце в перебинтованной груди, плотно прижатой к моей голой спине. – Рюноске… Спасибо...       И я тоже изливаюсь, пачкая простыни, падаю на них. Тело мое еще содрогается, а мне слишком хорошо, чтобы двигаться. Если бы можно было остаться так навсегда. Если бы можно было умереть прямо сейчас, не вставая с этой кровати. И мысль о двойном самоубийстве уже не кажется такой абсурдной.