Следуя за жертвой

- Вставай, Никчемный Тсуна! Вставай, Никчемный Тсуна! Вставай, Никчемный Тсуна! Вставай, Ник… - А-а-а, Реборн! Не бей! Юноша, резко подскочив на кровати, инстинктивно сжался, выставляя руки вперед. Ему не хотелось в очередной раз синяк или, того хлеще, насмешку. Минута уходит на то, чтобы осознать. Никто не бьет. Значит, Реборн добрый. Но Тсунаёши живет отдельно в своей квартире. Значит, Реборна здесь нет. Следовательно, этот … кхм, «добрый человек» решил в очередной раз его нае… потрепать ему нервы, вот. Савада, сдавленно простонав, заваливается на постель, прикрывая ладонью глаза и вспоминая вчерашний день. Реборн вместе с мамой приехал его навестить. Нана, с чутьем профессиональной ищейки, быстро нашла следы пребывания каких-то продуктов в холодильнике, но, посчитав, что этого недостаточно, запричитала. «Ками-сама! Какой ты худенький! Ты нормально кушаешь? Да? Ну ладно, все равно поешь то, что я тебе приготовила, вот в том пакете. А высыпаешься? Точно? А не мерзнешь? Ну и что, что лето? И летом можно простудиться! Вот я тебе одежду принесла… Что ты так смотришь? Я знаю, что тебе 21! Но для меня ты навсегда останешься ребенком!..». А итальянец лишь гнусаво усмехался в сторонке, скрывая лицо за шляпой, чтобы через час пытки под названием «мама, что не видела тебя два месяца» подойти к попытавшемуся смыться поскорее Саваде и, сжав плечо шатена, зловеще протянуть: - Ну, как там поживают тренировки? Тело Тсунаёши болезненно заныло, подтверждая вчерашний ад. Да, конечно же, Реборн решил проверить, правда ли его «сынок» занимается. И, хотя Савада действительно тренировался (пусть и раз в неделю), от пендалей он перепуганным страусом нарезал круги по комнате и гневно краснел от язвительных фраз типа «Тсуна – птица гордая, пока не пнешь – не полетит». Но за этим мельтешением юноша все-таки увидел, как пакостные ручонки его отчима что-то тыкают в его телефоне. А, уходя из дома с мамой, довольной, что увидела Тсунаёши, он мило улыбнулся и, сказав «завтра тебя ждет приятный подарочек», смылся, как вода в унитазе. Тьфу, сравнение то еще, но очень похоже на Реборна. Ведь итальянец прекрасно знал, что Савада тогда устал, как ломовая лошадь, и сил, чтобы проверить на гадости мобильный, у него не осталось. За такими неутешительными мыслями парень не заметил, как опять погрузился в сон. Правда, надолго ему это не удалось. - Милый мой Тсуна! Вставай, иначе я разбужу тебя так же, как будил в Италии, - сладко проворковал голосок Реборна, что вновь раздался из телефона. Вот тут шатен окончательно проснулся, быстро садясь на постели с круглыми от ужаса глазами. Воспоминания в памяти шатена еще были слишком свежи. Только бы все снова не повторилось. Справившись с предательской дрожью, Тсуна, зевая так, что бегемоты нервно скурились в сторонке, стал собираться. Пробыв в ванной полчаса, он вышел, вымытый и испускающий светлую ауру чистоты, и бросил мимолетный взгляд на настенные часы. - 5:41! Чертов Реборн, чтоб тебе икалось всю жизнь, я тебя укокошу когда-нибудь! – взвыл юноша. Правда, в лицо отчиму он такое бы не сказал даже под пытками. Как-то не хотелось умирать молодым. Тихо матерясь сквозь зубы, Савада по привычке быстро поел, оделся и, схватив игрушечного львенка, плюхнулся в кресло, растекаясь по мягкой поверхности. Делать все равно нечего, поэтому можно и повспоминать. Сегодня был тот самый день, когда шесть лет назад он повстречался с девятилетним Хибари. С этим маленьким хищником, что пугал его до чертиков. В начале. Они провели подле друг друга чуть меньше суток, но этого вполне оказалось достаточно, чтобы между ними зародилась связь. Которая не порвалась даже когда Савада отвел малыша обратно в приют. Подросток в течение недели после школы приходил в детдом и несколько часов сидел с мальчиком. Правда, от поцелуев он все же отворачивался, жутко смущаясь. Но расставаться им было не тяжело, потому что знали: следующая встреча обязательно наступит. Поэтому, придя домой, как обычно, для парня, что жил без гулящего отца с самого детства, речь Наны была полной неожиданностью. «Я полюбила мужчину. Он хороший человек, пусть и выглядит, как мафиози. Но, самое главное, что мои чувства взаимны. Но он живет в Токио. В общем, я хочу переехать к нему. Вместе с тобой. Скажи, что ты об этом думаешь, Тсу-кун?». Ну что тогда мог ответить на это школьник? Он искренне желал счастья маме, да и перспектива жить там, где множество возможностей для развития и где никто не будет его знать, как Никчемного Тсуну, была очень заманчивой. Но расставание с малышом? Тсунаёши не понимал, чего хочет. Что ему нужно? И тогда заговорила его трусость, занимая собой все окружающее пространство. Она шептала, что неизвестно, что у этого Кёи на уме, а его действия были непредсказуемыми. Глаза же погружали в странный гипноз, которому сопротивляться совершенно не хотелось… «Мне кажется, это прекрасная идея, мама». Слабость победила, и одна фраза смогла полностью перевернуть его мир. Они переехали. Подросток ничего не сказал Хибари, решив в корне обрубить всю связь. Вот только сердце на это больно сжималось в груди, глаза предательски щипало, а шестое чувство, плюнув, замолчало на несколько лет. Так возникла новая жизнь. Рассеянность, неуклюжесть начали втрое четче проявляться. Саваду чуть не сбивало машинами, почти загрызали собаки. Но вот избиения, а вместе с ними и попытки изнасиловать сопротивляющегося мальчика, стали особо частым явлением. Когда дело дошло до больницы и к состоянию, близкому к коме, Реборн решил взять все в свои руки. И плевать итальянец хотел на то, что его «сын» пацифист до потери пульса. Зная, что Тсуна любит фильмы про боевые искусства, он намекнул, что может так же, и даже больше. Возникшие искорки интереса в карих глазах окончательно убедили мужчину, и он, взяв отпуск на работе, вместе с Наной и шатеном полетел в Италию, где у него имелся дом. Эта страна оказалась очень красивой и, в некоторых местах, старинной и завораживающей. Но, к сожалению для юноши, ему эту красоту рассмотреть не дали. Дни подростка начинались и заканчивались выражением «This is Sparta!». Первое время для него было лишь сплошной болью во всех мышцах. Он ныл, он плакал, он умолял, но Реборн был неумолим. Однажды юноша даже решился на то, чтобы пожаловаться маме на жестокость итальянца. Но тем же вечером, увидев спарринг, в котором Савада Нана с хищным блеском в глазах уложила на лопатки мужчину за две минуты, порыв быстро улетучился, оставив после себя жгучую радость, что с ним мама была только мамой. И, пусть парень сквозь зубы костерил Реборна на чем свет стоит, в душе он был ему очень благодарен. По крайней мере, ныне он мог себя защитить, если это потребуется. Вернулась семья словно обновленная. Нана и мужчина были очень счастливыми, а школьник стал просто внутренне сильнее. Стараниями итальянца (а именно матом и пинками сыновней тушки) Тсунаёши умудрился окончить школу с высокими отметками, благодаря чему поступил в институт на то направление, о котором мечтал – история. И после нескольких лет учебы устроился на работу в одну из школ Токио, где преподавал вот уже несколько месяцев. Мама с Реборном тогда уже уехали в Италию жить, а он остался в той квартире. Разумеется, тогда в первый же день он умудрился натворить дел. Опоздал, облитый грязной водой из лужи, упал на пороге в класс и, как оказалось, пришел в вывернутой наизнанку рубашке. Почти тут же выскочив вон из кабинета, снимая надетую шиворот-навыворот вещь, он услышал ненормальный, «ку-фу-фукающий» смех. И, повернувшись к странному школьнику с красной линзой на левом глазу и иссиня-черными волосами, он вдруг отчетливо понял – этот парень высосет из него все соки. Моральные и физические. В общем, запомнился шатен сразу всем. Особенно директору Дино, что приняла паренька за своего собрата по несчастью, ибо так виртуозно падать на ровном месте никто, кроме неё и него, не умел. Да, школьники сразу набросились на неуклюжего учителя-новичка. Смешки, вопросы о его половой принадлежности и возрасте… Ну а создавать нелепые ситуации он и сам умел. Самооценка Тсунаёши вновь падала как в своих глазах, так и в чужих. Он научился защищаться от силы, но от насмешек - нет. Он и так жутко боялся выступать перед детьми, а это отношение и вовсе заставляло юношу заикаться на каждом слове. Даже Каваллоне, директор школы, не могла помочь, которая вначале попросту игнорировала нападки с широкой неиссякаемой улыбкой, и от нее поэтому отстали. Тогда Савада позвонил в Италию, спрашивая совета у отчима. Тот, прослушав двухчасовое нытье шатена, бросил: «Научись понимать себя и отвечать, глупый Тсуна» и положил трубку. И, как ни странно, это придало пареньку сил. Поэтому, когда Тсунаеши дрожащим голосом повествовал об истории Европы в 18 веке, и Кен Дзёшима в очередной раз выкрикнул «хочу тунца на вертеле», для всех стало большой неожиданностью резко распрямившиеся плечи и пронзительный взгляд из-под очков в сторону хулигана со словами: «То, что ты хочешь выставить себя крутым перед Наги-чан, не делает тебе чести». И через секунду практикант продолжил говорить, словно ничего и не было. Вот только Кен, покрасневший от злости, не простил поступка учителя и рванул на него с бешеным ревом. Все произошло до абсурда внезапно, так что закаленное жесткими тренировками тело отреагировало само на угрозу. Сжатый кулак, направленный в лицо, был перехвачен за запястье, и Тсуна заломал руку Кена ему же за спину, заставляя школьника упасть на пол, и придавил коленом в спину. И сделано все было настолько отработано и четко, что класс пораженно ахнул. Только в глазах Мукуро, сидящего с лисьей ухмылкой, отразилось нечто иное. Но и тут юноша смог удивить всех: отойдя от своего поступка, он до конца урока просил прощения у смутившегося Дзёшимы. Так и поехало. Когда смешки опять становились слишком ядовитыми, то на сцену вдруг выходила твердая решимость и интуиция, что давали совершенно непонятно откуда взятую точную информацию об обидчике и способе его заткнуть. Правда, иногда он даже не хотел, а слова уже вылетали, выворачивая наизнанку суть. Один раз, проходя мимо своих учеников, Ямамото и Гокудеры, что пытался ударить первого в порыве злости, шатен вдруг выдал: «Тебе очень хорошо удается замаскировать свою любовь под ненависть»… И через день Тсунаёши видел, как громко матерился и улепетывал Хаято от подозрительно смеющегося Такеши. Луссурии с параллельного класса как-то, оказавшись наедине в коридоре, тихо сказал, что «если тебя бросила девушка, это еще не повод становиться геем», и, на радость учителю, вскоре прекрасный боксер вновь стал самим собой, серьезным и собранным. Даже девушку нашел, правда, не менее странную, чем он. Её зовут Дейзи. Нелюдимая, с загнанным взглядом, всегда с распущенными длинными волосами, с постоянным, побитым на вид, плюшевым зайцем в руках. Смотрелись они по истине ужас… м-м-м, противоестественно, но Савада чувствовал, что они любят друг друга. Поэтому остальное было совершенно неважно. Мужчине иногда казалось, что он тут амуром подрабатывает, и ему это даже нравилось, если бы не одно «но». После того случая с Кеном он вообще пожалел, что ответил на вызов ученика. Ибо Мукуро, будь он неладен, стал делать кое-какие намеки… Ну, как намеки. Хватать за задницу и невинно улыбаться. Делать подножки и по-рыцарски ловить испуганного учителя, шепча на ушко всякие непотребства, отчего тот неизбежно краснел. Зажимать в углах и лапать за все приличные и неприличные места, пока с жалобным визгом «прости!» ему не прилетало классным журналом в голову. Сказать же об этом кому-то Тсуна не мог, хотя бы потому, что просто стыдился. Одним своим присутствием Рокудо мог подавить любые всполохи воли. Поэтому, когда они оказывались наедине, сил сопротивляться почему-то не находилось. Хотя Савада подозревал причину такого своего поведения, но каждый раз решительно отметал её. Не мог же он позволить ученику делать все, что ему вздумается, только потому, что мучается чувством вины из-за Хибари? Ведь так? Шатен еще не считал себя до такой степени… никчемным? «Ха» три раза. И замкнутый круг вновь пришел в точку отсчета под названием «Глупый Тсуна». Бросил Кёю, не сказав, и за шесть лет не послал от себя и весточки. Потому что боялся. Боялся, что увидит презрение в стальных глазах, почувствует наполненную отвращением ауру, и тогда… Никчемный Тсунаёши снова выйдет на первый план. Только на этот раз он прочно обоснуется на своем месте… От этого юноша и отталкивался. Он считал, что будет лучше, если они никогда не встретятся. Погруженный в такие думы, учитель довольно быстро дошел до школы и, что самое главное, без особых происшествий. Если, конечно, не считать того, что четыре раза ему черная кошка дорогу перебежала, и того, что на одном из пешеходных переходов он запутался в ногах и чуть не оказался под машиной. В результате чего покрасневший от собственной рассеянности юноша узнал о себе много нового и неожиданного от водителя, и все это было высказано в ласковой нецензурной форме. Пришел на работу Савада с нервным тиком. Дино тут же налила тому успокоительного, ибо у неё, как у такого же клинического недотепы, лекарства были на все случаи жизни. И за это Тсунаёши был чертовски благодарен. Вылакав почти всю валерьянку (Каваллоне сделала вид, что рассматривает птичек за окном), он осоловело выдвинулся в сторону кабинета, попутно рассыпаясь перед «благословенной женщиной» в поклонах, и ощущая, как психоз от утренних инцидентов проходит. Оставив дверь открытой, Савада устало повалился на свой стул. В мечтах эта была не деревянная конструкция, а теплая и мягкая постелька, где он может поспать положенное количество часов. Правда, насладиться ему этим не дали. Он резко вскочил с испуганным видом, озираясь по сторонам. Это означало лишь одно: его «всевидящее око пятой точки» почуяло неприятности. В то время как интуиция все также нагло молчала, ни на что не реагируя. И эта противоречивость раздражала. Учитель устало потер глаза под очками. Давненько он не испытывал такое сильное ощущение. Прямо как тогда… Тсуна резко вцепился в стол, медленно переваривая промелькнувшую мысль. Да нет, этого не может быть. Он же в Намимори живет. Но мог переехать. Причина? Может, кто-нибудь усыновил его или сам мог выбить свободу. Но не мог же он переселиться именно в Токио! И именно в эту школу! Бред, ведь? Бред! Ведь тогда уже какой-то фатум получается. «Черт, - мысленно застонал парень. – Почему я думаю, причина – это он? Вдруг, начальство влепит за что-нибудь или… Да мало ли что может произойти! И шестое чувство молчит. Если бы что-то надвигалось, она бы все равно забила тревогу. Верно ведь? Верно. Так что это все моя фантазия...». Опустошенно вздохнув, шатен принялся стирать с доски оставшийся вчера мел, одновременно продумывая учебный план. Кто бы мог предположить, что бояться тоже надоедает. Даже убедив себя в собственной мнительности, какая-то частичка души люто сопротивлялась доводам разума. Ведь он хотел увидеть Кёю хотя бы мимолетно. Просто увидеть, как он вырос. Наверняка потрясающе красивым мальчиком. И почувствовать его запах. Изменился ли он или так и остался невероятной смесью корицы и мяты? Савада прикрыл глаза, вспоминая. Обволакивающий, пряно-мягкий, но от этого не менее возбуждающий аромат, как бы стыдно от этого не было. Томящая волна прошлась по всему телу, приятно щекоча нервы. Внезапно родной запах-фантом перебил другой, более сладкий, но резкий. А на талии учителя ощущалась тяжесть чьих-то рук. Учитель так и застыл с тряпкой в руках. - Тсунаёши-кун… М-да, только один человек мог так фамильярно обращаться к нему. - Мукуро-кун, что… Что ты себе позволяешь? – взвизгнул кареглазый, судорожно пытаясь вырваться. - Ты такой сексуальный, когда моешь доску, - томно прошептал брюнет, не обращая внимания на сопротивление. Применять же силу шатен считал нецелесообразным. Особое чутье зашевелилось, решив, что так дело не пойдет. - Мне иногда кажется, что даже если я буду убирать навоз в конюшне в бабушкиных панталонах или от меня будет разить за три километра рыбой, а сам я буду весь в чешуе, для тебя я все равно останусь объектом вожделения, - пискнул Тсуна, все также пытаясь отодрать руки пятнадцатилетнего подростка. О времена, о нравы! Ученик наигранно удивленно приподнял бровь. - Ойя-ойя, как ты прав… Тсунаёши-кун прям читает мои мысли, - Рокудо еще сильнее прижал Саваду, давая почувствовать свое нижнее напряжение, отчего учитель сглотнул, - и мои желания. Кареглазый не знал, чем бы все здесь закончилось, если бы не раздавшийся шум в коридоре. «Нас увидят, нас увидят», - молнией мелькнула мысль в сознании шатена, приводя тело в действие. Он хватает ладонями средние пальцы школьника и начинает оттягивать их, причиняя легкую боль. Мукуро морщится, но отступает, разрывая объятия. Только напоследок шепнул «я все равно добьюсь своего» и прошел к своему месту. Савада на это лишь кашлянул, скрывая за ним облегченный выдох. Постепенно класс наполнился учениками. Кен и Наги зашли вместе, одинаково пунцовые от смущения, следом заскочивший покрасневший Хаято старался не обращать внимания на чрезвычайно довольного Такеши. Впрочем, засос, мелькнувший в вороте рубашки на шее, вполне объяснил такую реакцию. Прозвенел звонок, а Тсуну все еще беспокоила зудящая попа. Решив на это в очередной раз забить, он, поздоровавшись со школьниками, начал урок. Тема, запланированная на сегодня, повествовала об эпохе Камакура. Естественно, как и всегда, шатен начал издалека, втягивая подростков в диалог. Конечно, дрожь в голосе скрыть было невозможно, но дети были на удивление спокойны, и постепенно нервозность отступила, давая возможность полностью погрузиться в историю. Время в такие моменты для Савады пролетало незаметно, особенно если была отдача со стороны учеников, поэтому он заметно вздрогнул, когда дверь внезапно распахнулась, а на пороге кабинета тут же с жалобно-печальным визгом шмякнулась Дино. Да-да, не упала, а именно шмякнулась, ибо по-другому сие падение назвать было нельзя. Преодолев минутный шок, учитель подбежал поднимать девушку. По классу пробежался смешок, второй. Тсунаёши, с молчаливым укором взглянув на школьников, помог Каваллоне встать. Та, ослепительно улыбнувшись и благодарно потрепав шатена по волосам, резко сообщила: - У тебя новый ученик, Тсунаёши-кун. Кареглазый буквально разинул рот. - Что?.. К-как? Но… Но я же ничего… - Да, прости-прости. Я забыла, - печально опустила голову Дино, для полноты картины пошаркав изящной ножкой по полу. Правда, в долю секунды снова стала радостной. – Просто столько надо было сделать, чтобы мой любимый сынок не… - Помолчи, Дино. Поразительно, что всего два слова смогли сделать с Тсуной. Он резко побледнел. Воздух как будто резко исчез из окружающего мира. Холод и одновременно жар прокатились по телу, вызывая нестерпимую дрожь. Сердце замедлило свой ритм, иногда словно замирая. Чтобы, увидев знакомые волосы и глаза, забиться с сумасшедшей скоростью в груди, яростно гоняя кровь по венам. Хибари остановился возле Каваллоне, причитавшей о своей нелегкой судьбе опекунши, и тут же впился пронизывающим взором в учителя. В стальных глазах он не заметил удивления. Там царили лишь глухая злость, разочарование и различные варианты желания. Жестоко избить, а после прижать и… Щеки Савады буквально заполыхали румянцем. Хорошо, что сейчас все девочки пожирают взглядами новичка-красавчика, а парни скрипят зубами от еще одного конкурента и не замечают, что их учитель сейчас очень странный. Кроме одного. На лице Кёи же не дрогнул ни один мускул. Даже с возрастом эмоциональность парня не изменилась. - Вот это ваш новый ученик. Прошу любить и жаловать, - подтвердила догадки людей довольная Каваллоне, подталкивая брюнета к школьникам. – Поздоровайся с одноклассниками. Подросток, в ответ на эту просьбу, одарил девушку таким взглядом, что та нервно улыбнулась, икнув. А Тсуна сразу испытал чувство дежавю. Тряхнув головой, он вернулся с небес к делам насущным, а именно к сложившейся ситуации. Он все-таки учитель, поэтому надо держать себя в руках. Как получится хотя бы. Прочистив горло, он чуть ближе подошел к Хибари. Оказалось, он одного роста с мальчиком. Савада мысленно закатил глаза. Почему пятнадцатилетние подростки выглядят как двадцатилетние мужчины, а он выглядит рядом с ними как школьник? Что за несправедливость? - Эм-м… Можешь сесть на любое свободное место, Хибари-с… кхм, -кун, - нервно исправился юноша, грустным взором проводив юркнувшую за дверь Дино. Почесывая макушку, Тсуна устало подошел к доске и взял мел. Кёя же с холодным видом прошествовал к единственному свободному месту, что пустовало за спиной Мукуро. Тот проводил его ядовитым взглядом. Шепотки, звучавшие с появления новенького, постепенно стихли. - Ну что ж… Продолжим, - поправил очки Савада, не зная, что сейчас больше в нем: усталости или волнения. Он не понимал действий Хибари, впрочем, как и всегда. Почему он ведет себя так… отстранено? Ах да. Тсунаёши горько усмехнулся. Струсил. Предал. Разочаровал. Заслужил. Рука машинально начала выводить даты и события на доске, а слова словно сами вылетали из горла, выстраиваясь в предложения. В клетке же тихо завывала душа, страдая болью от постоянно пополняющихся штырей, что врезались в плоть, под названием «вина». Само присутствие Кёи давило на него, заставляя опять и опять думать о собственной никчемности и травоядности. Именно так. Ему было невдомек, о чем на самом деле думал брюнет. Он идеально прямо сел на стуле, лишь изредка прожигая яростью Рокудо, вальяжно расположившегося на своем месте и слишком внимательно и жадно разглядывающего фигуру его Савады. Мальчика спустя год после внезапного исчезновения шатена, усыновил Алауди. Красивому блондину понравилось, с какой маниакальностью Хибари избивал провинившихся детей. Тогда тот еще находился в мрачной депрессии, сдобренной злостью и обидой. Его зверек сбежал. О том, что с ним могло что-то случиться, Кёя старался не думать. И то, что Алауди оказался очень весомой личностью в преступном мире Японии, его не волновало. Он просто согласился на усыновление. Странно, но переехав к мужчине в Токио, мальчик вдруг ярко ощутил: здесь он вновь увидит Тсунаёши. И это чувство буйным жаром грело сердце. Бывший отщепенец пошел в школу, что была недалеко от нынешнего места жительства. Где тут же пришлось показать зарвавшимся подросткам, что не стоит нарываться. Алауди почти сразу стал заниматься с мальчиком, поэтому проблем с обнаглевшими травоядными не возникло. В результате чего он стал Главой Дисциплинарного Комитета. Так, за обычными школьными буднями, летели годы. Хибари вскоре познакомился и с избранницей отца – Дино Каваллоне, или в простонародье называемая «чудо-юдо-катастрофа». Эта неуклюжая, но ужасно веселая и неунывающая девушка была полной противоположностью Алауди, и, наверно, этим и привлекла его к себе. Мужчина же стал для Кёи почти отцом. Поэтому, в один прекрасный день, когда блондин с убийственным спокойствием произнес фразу «Я усыновил тебя, потому что мне нужен был преемник, не больше - не меньше», у мальчика не было сил даже удивиться. Эмоции как будто резко выключили, и происходящее вдруг стало восприниматься как будто сквозь толщу воды. Наверно, чуть позже, придя в себя от заявления отца, он бы попытался убить Алауди, если бы не Дино. Она сумела своим безбашенным оптимизмом и умением цепляться за все, что прибито и не прибито к полу/земле/стене, действительно поднять настроение. У Кёи даже не было зла ни на Алауди, ни на неё. «Прости, что так получилось. Не могу я забеременеть и всё тут…», - печально сказала как-то Каваллоне, говоря о том, что её муж хотел бы ребенка и наследника. И это было ужасно неправильно: девушка тоже желала своё собственное чадо, но позволить ему потонуть в криминале не могла. Любила ли она блондина? Безусловно, да. Иначе бы давно уже сбежала. Алауди старался оберегать её от издержек своей «профессии», но этого было все равно недостаточно. Ей тоже пришлось научиться защищать себя. Ребенка завести не удавалось, а блондин хотел преемника не со стороны, а воспитанного его принципами и идеалами. И все снова сходилось на усыновленном мальчике. Школа-дом-тренировки – вот таким стал его распорядок дня. Алауди не выводил брюнета в свет, потому как считал, что тот еще слишком слаб. Но, в основном, это было благодаря Дино, которая настояла ввести его в игру только в восемнадцать лет. В конце концов, она уже давно принимала приемыша за своего сына. Любила разговаривать с ним, пытаться накормить, помогать с домашней работой и приемами, оставленными на собственное изучение отцом. Хибари не показывал этого, но ему было очень нужна эта болтливость и присутствие того, кому ты не безразличен. Он называл девушку «лошадью» или «глупой пони», но она не обижалась, начиная ярко улыбаться. Потому как злости или раздражения в этих кличках не было никогда. Все продолжалось по той же схеме, пока однажды Каваллоне радостно не заявила, что к ним пришел довольно симпатичный учитель истории. «Он такой же неуклюжий, как и я! Это судьба. Правда, он напуган и боится выступать перед детьми. Но ничего, я из этого Савады Тсунаёши сделаю лучшего учителя!..». Кажется, тогда Кёя выронил свою любимую чашку с горячим чаем, что пролился ему на брюки, но он даже не обратил на это внимания, глупо разглядывая засуетившуюся Дино. Он не ощущал боли, лишь в мыслях было: «Зверек здесь…». Потратив несколько минут на осознание, Хибари без лишних разговоров попросил перевестись в её школу. Та, даже не спросив, почему, счастливо вскрикнула о том, как прекрасно воссоединение двух членов семьи, и так сжала подростка в объятиях, что у того чуть кости не треснули. В течение нескольких месяцев Каваллоне улаживала кое-какие дела, связанные с переводом, пока юноша успокаивал взыгравшие гормоны скорой встречей с травоядным. Гнев, радость и предвкушение жгучим клубком искрились внутри брюнета. Однако, после новости о зверьке, у него обнаружилась другая проблема. Ему стали являться «мокрые сны». С непосредственным участием Тсунаёши. Поэтому все эти дни у Хибари начинались неизменно с холодного душа. Вроде даже ничего не изменилось, только в серых глазах изредка мелькал лихорадочный блеск. Который замечала лишь хорошо изучившая его Каваллоне. Она просто жала плечами, сделав заметку для себя, что сын наконец-то стал баловаться "ручным" трудом. Правда, заявить такое напрямую, ей совершенно не хотелось. Когда почти все было решено, юноша попросил (что для гордого мальчика было нонсенсом, тем более во второй раз) Дино не сообщать Саваде о его переводе. На вопрос почему, брюнет нахмурился: «Так надо». Блондинка некоторое время просто всматривалась в каменное лицо подростка, а затем мягко улыбнулась. «Хорошо», - это все, что она сказала тогда. И вот, все вопросы решены, и он здесь. Сейчас. С Савадой. И все бы хорошо, если б не субъект, что сидел перед ним, не раздражал одним лишь своим присутствием. А еще тем, что он сделал в следующую минуту. - Савада-сенсей! Низкий, но пронзительный голос Мукуро внезапно пронзил размеренный рассказ Тсунаёши. Тот, сбитый с мысли, немного растерянно оглянулся на Рокудо, внутренне насторожившись. Что-то не нравилась ему улыбка его ученика. - Да, Мукуро-кун? - Можно вопрос по теме? – спросил юноша, с интересом следя за эмоциями учителя. Кареглазый на это чуть слышно выдохнул. От облегчения. - Да, конечно. - Вы когда-нибудь онанировали на мужчину? – спокойно выдал Рокудо, накручивая прядку волос на палец и вопросительно выгнув бровь. На губах же цвела язвительная усмешка. В классе наступила гробовая тишина. Никто не смеялся, боясь пропустить реакцию Тсуны. А он замер, на время забыв, как дышать. Просто не знал, что делать: покраснеть, побледнеть, разозлиться или эпично грохнуться в спасительный обморок. На миг Савада бросил взор на Хибари. И в ответ получил ледяную стену с маленькой толикой любопытства. От этого в учителе проснулась злость. Значит, интересно тебе? - Извини, Мукуро-кун. Но на тебя у меня никогда не встанет, - не моргая, скучающе протянул Тсунаёши, внутренне удивляясь своим действиям. И быстро повернулся к доске, как бы для себя записывая даты. Школьники засмеялись. Кроме двоих. Кёя довольно хмыкнул, а Рокудо скрипнул зубами от ярости. Никто никогда не мог так поставить на место брюнета, и - тут на тебе! – самый скромный учитель сумел так опустить его. - Хмм, а вы пробовали? Мож… - попытался исправить и так плачевное положение Мукуро. - Поверь, не встанет. Ты не в моем вкусе, мальчик. Продолжаем урок, - твердо оборвал его Савада, поправив сползшие очки. Какая-то странная уверенность царила сейчас в его разуме. Мукуро злобно оскалился, не обращая внимания на улюлюканье, что раздавалось с разных сторон. Хибари же подпер кулаком подбородок, с легкой усмешкой наблюдая за торопливыми движениями Савады. Замечательно, он не растерял свои коготки… Оставшееся время в классе прошло на удивление умиротворенно, лишь изредка кто-то хихикал над замолчавшим Рокудо, ломающего свой карандаш. Звонок для всех стал очень долгожданным. Школьники, сорвавшись со своих мест, рванули в сторону столовой. Не столько для того, чтобы поесть, а столько для того, чтобы рассказать занимательные события этого урока. Убедившись, что Мукуро также вышел из кабинета, Тсунаёши устало сел на свой стул и, смежив веки, откинулся назад, на спинку. Слишком много впечатлений для одного дня. Ужасно хотелось спать… Знакомый запах резко ударил по его обонянию, и Савада распахнул глаза. Над ним склонился Кёя, изучающе разглядывая визави. - Ненавидишь? – неожиданно даже для самого себя спросил учитель, устало уставившись в лицо Хибари. Тот ничего не произнес, поддаваясь вперед и, как когда-то, проводя носом по щеке вновь удивленного Савады, вдыхая его аромат. Он по-прежнему пах медом, только запах стал немного терпким, и от этого почти невыносимым. Подросток уже почти потерял голову, как почуял чужой дух на кареглазом, что также млел от близости паренька. Ярость безумными искрами взорвалась внутри Хибари, и он, гневно рыкнув, ушел, оставив юношу ошалело хлопать глазами. Лишь через несколько секунд Тсунаёши безрадостно рассмеялся. Значит, ненавидит… Следующие уроки для учителя прошли, как в тумане, хотя взгляды школьников иногда выбивали из колеи. Он ощущал себя роботом, настроенным на вычитку лекций и проверку домашних заданий. Потому что в душе было пусто. Хотелось пойти домой и, прижав львенка к груди, надолго заснуть, представляя, что все это глупый сон. Когда последний урок был закончен, и ученики выпорхнули из класса домой, Савада вновь плюхнулся на стул и, сложив руки на столе, положил на них голову. Шум за дверью постепенно стихал, говоря об очередном окончании дня. Тсуна расслабленно вздохнул, погружаясь в полудрему. Домой идти абсолютно не хотелось, поэтому он в очередной раз останется в школе допоздна. В пустой квартире было скучно, а здесь всегда играла в стенах здания энергия. Живая, неуемная, детская аура, что впитывалась первоклассниками и возвращалась обратно в троекратном размере. Именно поэтому старые, заброшенные школы выглядят так печально и уныло. Их больше не поддерживала сила ребенка. Хм, Дино даже не зашла спросить. Наверно, догадалась, что Савада остается. А ключи, если что, у него были. Юноша быстрым движением скользнул в свою сумку и, вытащив свою любимую игрушку, поставил её на стол мордочкой к себе. Посмеялись бы сейчас ученики над своим учителем: пришел с плюшевым львом. Ну и плевать. С этим созданием он прожил несколько лет, и ближе него (кроме мамы, Реборна и еще одного небезызвестного человека) для Тсунаеши никого не существовало. Поудобнее устроившись, он попытался уснуть. Но в голову упорно лезли мысли о появлении в его жизни Кёи. Сумев-таки отпустить напряжение, мужчина заснул. Чтобы, потревоженный каким-то шумом, встрепенуться. Времени на часах было уже много, да и за окном была непроглядная темень. Побросав все нужное в сумку и аккуратно положив игрушку, шатен вышел из кабинета и, закрыв дверь, двинулся по коридору. Было светло, освещение в таких ситуациях оставлялось на Тсуну, выключить которое можно на выходе. Учитель проверял, все ли кабинеты заперты, и осматривал пространство, убеждаясь, что всё в порядке. Когда до парадной двери оставалось пройти несколько классов, свет отключился. И, по-видимому, по всей школе. Сначала кареглазый подумал, что это у него в глазах внезапно потемнело, но медленно и верно до Савады доходила ситуация. И в нем снова проснулся страх. Липкий, клейкий, отвратительный, что связывал и путал мысли, заставляя уставшего человека почувствовать последнюю стадию – дикий ужас. Может быть, для другого это выглядело бы всего лишь, как глупая шутка, но не для Тсунаёши. Расшатанные нервы дали о себе знать, превращая обычное погашение света в трагедию со смертельным исходом. Он сильнее прижал сумку, ощущая, как учащается пульс, как напуганным зверем носится по венам кровь, все больше наполняющаяся адреналином. Глупо, но парень до сих пор боялся тьмы. Правда, если бы это произошло дома, он бы, вздохнув, пошел на кухню и зажег свечи. А здесь, где днем кипит жизнь, сейчас было тихо темно. Как будто обрубили сразу два органа чувств. Пока еще не привыкшие к темноте глаза судорожно пытались зацепиться хоть за какой-то контур, Тсуна вспомнил, что впереди все-таки есть. Голова еще не разобралась, что хочет, а ноги уже сами понесли тело в единственном импульсе – бежать отсюда. Но не успел он пробежать и десятка метров, как чьи-то руки толкнули его к стене. У учителя засверкали искры перед глазами, а затылок вспыхнул тупой болью, и юноша глухо вскрикнул. Интуиция сейчас была не помощник, потому как было слишком непонятно. Учителя резко развернули лицом к стене, раздвигая ноги коленом. А в ухо зашипели: - Не ожидал, Тсунаёши-кун? Руки Савады дернулись, но в бок упёрлось нечто холодное и острое. - Ойя-ойя, не стоит так напрягаться. Можно ведь и пораниться, - наигранно проворковал знакомый незнакомец. - Мукуро, отвали от меня, - совершенно не соображая, что обращается к Рокудо уже не как к ученику, сдавленно пробормотал Тсунаёши. На место страха пришла вселенская усталость. Как же он его достал… - Ку-фу-фу, как грубо для учителя. Стоит поучить вас манерам, не думаете? – рассмеялся подросток, резко прижимая хрупкое тело к стене. Кареглазый чуть не подавился воздухом и сжал кулаки от напряжения и пустого гнева. Ему между ягодиц упирался явно не ремень брюк. - Что же ты, Тсунаёши-кун, замолчал? – склонился Рокудо над шеей Савады. – Я хочу слышать твой прекрасный голосок. Учитель упрямо стиснул зубы. Подождав минуту, Мукуро вновь рассмеялся и, язвительно кинув «значит, по-плохому», сильно укусил основание шеи. Не до крови, но чтобы эти знаки остались надолго. Тсунаеши раскрыл рот в немом крике, прогибаясь в спине и пытаясь уйти от укуса. Шея словно окольцовывалась Рокудо, что начал остервенело тереться о Саваду. Но вдруг давление со спины и бока исчезло и, судя по звуку, Мукуро кто-то отбросил к противоположной стене. Блеснувшие во тьме стальные глаза напротив и низкий рык «не вмешивайся» лишили Тсуну всех вопросов. Он бы и не стал заступаться за подростка, что чуть его не изнасиловал, хотя какая-то часть души сейчас жалела Мукуро. Все-таки юноша был уверен в победе Хибари. Карие глаза более-менее привыкли к мраку, и он сейчас видел, как уворачивается его хищник от… трезубца? Этим он ему угрожал? Что за средневековье? Где он его достал? Оба брюнета неплохо дрались. Это он точно мог сказать, как ученик Реборна. Правда, какое-то утробное рычание и ку-фу-фукающий смех вместе со звуками ударов создавали сюрреалистичную картину битвы монстров. Повернувшись, учитель ме-е-едленно опустился на пол и взял недавно уроненную сумку. Постаравшись максимально слиться со стеной, он бочком пополз в сторону выхода, стараясь очень тихо дышать и вообще прикинуться частью интерьера. Однако Савада подумал, что его стратегический отход был замечен, когда сдвоенный крик «стоять!» и продолжение драки резко прозвучали во внезапной тишине. Тсунаёши горестно простонал. Опять дикая усталость накатила на него, и он, порывшись в сумке, вытащил на свет… а нет, на тьму, львенка, душераздирающе зевнув. Мужчина уселся на пол и, прикрыв веки рукой (как учитель, он вмешаться должен в драку, но знал, что только усугубит ситуацию), провалился в тревожный сон. Ощущение сильных пальцев на шее тут же выгнало из дремы. Он, схватившись двумя руками за душителя, но не отпуская хвоста своей игрушки, открыл глаза. Взгляд тяжело, но сфокусировался на лице напротив. Кёя, сидящий на корточках, с холодным видом взирал на него, словно это не он сейчас сжимал горло Савады. Хлопнула входная дверь. Подросток и учитель даже не оглянулись, прекрасно понимая, что это сбежал в слепой ярости Рокудо. Брюнет, спокойно вздохнув, крепче сдавил шею визави и постепенно по стенке заставил подняться на ноги полностью. - Сбежал. Ледяной голос Хибари прозвучал так внезапно, что Савада подумал о том, что у него слуховые галлюцинации. Но нет, хватка на горле стала еще сильнее, словно выдавая настоящее состояние хозяина. А у юноши совершенно не было ни сил, ни желания сопротивляться. Тем более ему. Тем более он действительно виноват. - Да, - надрывно прошептал одними губами Тсуна. - Не искал, - прорезались нотки ярости. Теперь у учителя перед глазами заплясали маленькие точки, а дышать стало труднее. - Да, - уже хрипло сказал Савада, закрыв глаза. Ему было страшно видеть боль в глазах Кёи. - Пропах чужим, - с ненавистью прорычал подросток, приближая свое лицо к кареглазому и почти выдыхая тому в губы. Тсунаёши промолчал, начиная судорожно хватать воздух. Слезы стали тихо очерчивать щеки, скатываясь ниже. Хотелось забыть о том, что брюнет вообще когда-то существовал. Только с ним он становился таким сильным, как тогда, и таким слабым, как сейчас. Что-то теплое и влажное прикоснулось к правой скуле и пошло вверх, слизывая соленые капли. Задержавшись на уголке глаза, оно перешло на левый. Яркое смущение забурлило в учителе, а запах Хибари уже в который раз дурманил разум. Распахнув веки, юноша все сильнее алел, видя, как брюнет, отстранившись, замер, словно смакуя вкус слез. И выглядело, по правде говоря, это очень вызывающе. Хотя рука по-прежнему сжимала горло. Ощущение присутствия юноши заставляло терять контроль, и Савада, не давая отчета своим действиям, резко обхватил визави за шею и прижал к себе. Руки скрестились позади, а нос уткнулся в плечо ученика, вдыхая его аромат. Хватка на горле не ослабела, хотя Кёя был явно удивлен. Значит, все еще злится. Шатен не хотел, чтобы именно он ненавидел его. Поэтому Тсуна быстро прошептал на ушко школьнику то, о чем действительно думал сейчас. - Помнишь, тот вопрос Мукуро на уроке? – учитель сделал вид, что не обратил внимания на то, как пальцы на шее вновь сжались, а после раздалось гневное рычание, из-за которого прошла дрожь. – Я тогда соврал. В душе я все время представлял вас, Хибари-сан. Секунда. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Кареглазый вдруг подается назад, ошалело хлопая ресницами. В висках настойчиво и насмешливо стучало то, что он сейчас сказал. Рука с его шеи исчезла, прижимаясь к груди, и юноша начал сбивчиво лепетать, жутко краснея: - В смы-смысле-е… это не-не то, что я хо-хот… Вы все непр…неправильно по-по-подумали, правда… я чушь полн… сказал… и все эт-то… Предательский румянец, казалось, только сильнее разливался, переходя на уши и, кажется, даже волосы. Махать ладонями в жесте отрицания казалось нелогичным хотя бы потому, что дрожь свела все попытки это сделать на «нет». Наверно, Тсунаёши успел бы сбежать, пока брюнет пребывал в ступоре, если бы действительно захотел. Мысль была, но опять убегать от подростка, да и самого себя, абсолютно не хотелось. Хватит. Боль от укусов вернулась совершенно неожиданно. Поморщившись, Савада порывисто начал тереть основание шеи. До этого пустой взгляд Хибари изменился. Он, странновато усмехнувшись, шагнул вперед, снова прижимая худое тельце к стене, и заставил визави нагнуть голову вперед. Вид покрасневших укусов мгновенно пробудил чистую, незамутненную ярость, но подросток, с трудом подавив в себе эту волну, с дикой ревностью смотрел на следы зубов, ярко виднеющиеся на молочной коже. Не уследил за зверьком и позволил этому случиться. Черт, он ненавидел, когда чувствовал вину. Кёя поднял руку и зарылся ладонью во все такие же мягкие на ощупь каштановые волосы, легонько массируя. Юноша, в который раз подумав о дежавю, буквально расплылся в давно забытой ласке. Он ничего не сказал, лишь вцепившись в рубашку школьника и прислонившись лбом к его груди. Как же это было приятно, особенно, когда пальцы другой руки осторожно прикоснулись к укусам, словно пытаясь заглушить ноющую боль своими прикосновениями. И, как ни странно, у него это неплохо получалось. Тсуна расслаблялся, возвращая то ощущение близости, что когда-то было между ними. И отпуская несколько лет страха перед Кёей и позора перед самими собой. Здравые мысли о том, что они оба одного пола, разных возрастов (а сейчас еще и в положении «учитель-ученик»), растворялись, и не хотелось больше ничего. Кроме одного. Хибари внезапно ощутимо прикусил ушко шатена, на что тот удивленно охнул. Судорожный выдох и мелкая вибрация по телу выдали своего владельца с головой. Подросток же почувствовал, как огненная нега, сжимающая грудную клетку, стала опускаться ниже, острыми импульсами скользя по нервам. Рука, что была на затылке, сильнее сомкнулась на прядях, а нос медленно прошелся от укусов вверх. По тонкой шее, изгибам скулы, раковине ушка и, зарывшись в медные локоны, втянул их естественный аромат. Запах, тепло, искрившие эмоции одного и потаенные желания другого сплелись в единый, неразрывный клубок, и возбуждение обоих резко подпрыгнуло, требуя большего. Хибари отстранился, вглядываясь в подернутые тонкой дымкой жажды карие глаза, и затянул Саваду в жесткий поцелуй. Ладони Тсуны переместились с груди ученика на шею, притягивая к себе. Мягкое перебирание волос и немного наглые, но искренние движения Кёи, сумасшедшим коктейлем кружили голову. Воздух вокруг них как будто отяжелел, с трудом пробиваясь в легкие. Темнота сейчас только играла на руку, почти полностью вынуждая опираться на тактильные ощущения. Было жарко, чувственно, но недостаточно. Пальцы подростка опустились на поясницу и, погладив полоску оголившейся кожи, поднялись выше и надавили на позвоночник, заставляя учителя гибко прогнуться. Из-за чего он задел пах парня своим, и, к собственному стыду, негромко простонал, слыша судорожный выдох Кёи. Замутившееся зрение на миг стоило вспыхнувшего удовольствия. В ответ на это школьник грубо придавил кареглазого к стене, выбивая из него оставшийся воздух и максимально сокращая расстояние между ними. Хибари неистово врывался в рот Тсунаёши, кусая губы, лаская небо, играясь с языком тихо постанывающего учителя, и оглаживая свободной рукой все, до чего мог дотянуться. Руки ученика скользнули ниже и крепко обхватили ягодицы. Мужчина глухо всхлипнул, еще ярче ощущая чужую эрекцию. Ками, они вели себя, как похотливые подростки. По крайней мере, один из них точно. Но все это – Кёя, его руки, губы, жар – до умопомрачения нравилось учителю. А его желание, что пронизывало стальной взгляд, действовало похлеще афродизиака. Поэтому он, впервые за долгое время разлуки, стал поступать так, как ему хотелось. Здесь и сейчас. И плевать на все. Савада ослабил хватку на шее ученика и, немного задержавшись ладонями на груди, ощущая чужое и бешеное биение сердца, почти невесомо прошелся по ширинке его брюк. Краска все никак не желала сходить с лица Тсунаеши, он смущался, но ему не было стыдно. Хибари, утробно рыкнув, оторвался от опухших губ напротив, изогнувшихся в несколько лукавой, но искренней улыбке, и принялся осыпать легкими укусами и засосами горло и ключицы, при этом толкаясь вперед, создавая трение. Тсуна откинул голову назад в немом крике. Затылок опять обожгло болью, что тут же перекрылось наслаждением от языка и губ подростка, что никак не могли оставить ключицы в покое, и тугого узла, что тянуще пульсировал внизу живота. Возникшую мысль о том, что это его сейчас ученик чуть ли не имеет, а не наоборот, он тут же выбросил из головы. В конце концов, по-другому и быть не могло. О том, чтобы снять мешающуюся одежду, они оба даже не думали. На это все равно нужно было время, и пришлось бы отвлечься друг от друга, что было невозможно. Быть близко в этот момент, и только друг с другом – вот чего они жаждали. И сказать так много и сразу, но зашкаливавшие эмоции не давали связать и слова. Но прямо сейчас они понимали своего визави до последнего жеста и вздоха. Оба скучали, оба тревожились и одновременно радовались из-за этой встречи и оба счастливы. Все окружающее пространство сузилось до тела напротив, что так же, как и собственное, было обжигающе горячим. Сбросив свою последнюю броню – гордость – Хибари нагло закинул правую ногу юноши себе на бедро и буквально задохнулся, слыша его протяжный стон. Теперь трение и толчки стали чувствоваться еще насыщеннее, и Тсунаёши закусил губу, пытаясь сдерживать пошлые звуки, что так и хотели вырваться из горла. И, как ни странно, именно они чуть отрезвляли пьяный от возбуждения разум. Они занимались имитацией полового акта в школе! Это же чудовищно! Отвратительно! И неправильно! Но почему же его это только сильнее заставляло испытывать острое вожделение… Неужели он становится извращенцем? Кёя же упивался своей властью над стройным и соблазнительным зверьком. Конечно, он хотел ощутить себя в нем, но инстинкты упорно шептали повременить с этим. Лишь когда получится приручить желанное травоядное, тогда… Вот тогда подросток отыграется за все эти несколько лет мучений. Пока же его шальным гормонам было достаточно того, что сейчас он почти имеет Саваду, и данный факт потрясающе умасливал его самолюбие. Отсутствие музыкального сопровождения со стороны шатена несколько распалило Кёю. Максимально замедлив движение, юноша по-прежнему одной рукой держал ногу партнера на себе, а другой оттянул за волосы голову учителя напротив, и низким, чарующим полурыком приказал «Стони», резко толкнувшись вперед, чтобы после с жадностью смотреть на реакцию Тсуны. У того же, от томного голоса, от приказных ноток и внезапного тягучего движения, словно сорвало крышу, и громкие, полные сладкого наслаждения стоны эхом стали оглушать тишину школы. Серые потемневшие глаза, в которых плескалось поглощающее желание и толика нежности, медленно сжигали партнера дотла, позволяя себе отдаться этому сумасшествию. Жгучий шар внутри все сильнее сжимался, предупреждая о скором финале. Хибари, что-то вспомнив и решив про себя, очень близко склонился к лицу Тсуны и, ухмыльнувшись его мутному взору, жарко выдохнул тому в губы: - Так на кого вы там дрочили, Савада-сан? Все, что было до этого, а сейчас еще и официальное обращение с пошлым вопросом взорвали тот клубок внутри, выгибая учителя в экстазе с хриплым жарким стоном. - Кёя! Не знал парень, что выкрикнутое Тсунаеши собственное имя может быть таким эротичным и искренним, поэтому он, глухо прорычав, почувствовал, как собственные брюки стали влажными. Хибари все еще прижимал Тсуну к себе, ибо слабость и дрожь того никак не хотели проходить. А сам он еле сдерживался от того, чтобы не говорить о том, что это было прекрасно. О сногсшибательном удовольствии, что прошивало тело мелкими всполохами. Об ощущении этого взрослого ребенка в своих руках. О том тепле, что вновь обволакивало мягким коконом его сердце. Учитель же думал о том, что рядом с этим хищником не было опасно, пусто и одиноко. А еще трусость пугливо пряталась в закромах души, боясь вылезти наружу. Он просто заполнял собой и только собой весь мир. И ему это чертовски нравилось. Он обхватил лицо подростка и нежно поцеловал, прикасаясь одними губами. И отстранился, довольно улыбаясь. - Ты же по-прежнему любишь пломбир с шоколадной крошкой? На этот раз он не сможет удрать. Ведь хищник, как бы далеко не убежала его добыча, все равно последует за ней. Найдет её, чтобы в следующий раз не позволить улизнуть.