Я иду вперёд, и в моих руках ножи.

POV Max Я никогда не любил Флориду. Призыв штата просто никогда не дойдёт до меня. Отвратительное тепло, влажность, постоянный солнечный свет, из-за которого трудно носить чёрную одежду. Это то место, где можно отдохнуть, конечно, но не то место, где бы я хотел жить. После этого опыта я уверен, что Флорида будет нравится мне ещё меньше. Джейсон идёт, подхватив меня под руку. Кёртис подводит глаза чёрным карандашом, пока мы ждём свой багаж. Рядом с нами пробегает ребёнок, скользя по ровному полу, приземляясь на своё лицо. Кричит какая-то женщина. Это заставляет меня трястись. Все такое смешное. Мы проводим несколько часов в автобусе до родного города Перл. Ну, может быть, родной город — неправильное слово. Это просто место, где он родился, где живут его родители. Он никогда не принадлежал этому месту. Он принадлежал живому потоку Чикаго, с гламуром и стилем Нью-Йорка, с запахом успеха Лос-Анджелеса. Он никогда не принадлежал этой маленькой деревни, приближаясь к смерти. Джейсон сидит рядом с Фейм в автобусе, так что я нахожу себе отдельное место и пытаюсь заснуть. Автобус скользит по дороге в темноте, слегка покачиваясь. Я прислонился к холодному стеклу, и моя голова начала трястись, болезненно, тяжело и зло. Сон не приходит, поэтому когда глаза привыкают к темноте, я смотрю на Кёртиса и Джейсона, спящих. Голова Джейсона покоится на плече Фейм, его волосы закрывают лицо, мягкие кудри спадают на приоткрытый рот. Жизнь разбивает людей, которые не заслуживают этого. Мы прибываем в отель в пять утра; на небе грязно-розовые и фиолетовые оттенки восхода; человек, которого я вижу, нетерпеливо ходит по фойе, поворачивается, чтобы поприветствовать нас. Смотря на Трикси, обычно во всем розовом, ярком, а сейчас в чёрном пиджаке и с мрачным выражением лица, я чувствую, что все это неправильно. Я никогда не хотел дожить до дня, когда увижу Брайана, одетого в пиджак. Я уверен, он бы не надел его даже на собственную свадьбу. — Я так рад, что вы здесь, ребята, — говорит он, обнимая Фейм, а я изо всех сил сдерживаю себя, чтобы не заплакать. Трикси осторожно шагает к Джейсону, пытается что-то сказать и обнимает его. Но Джейсон не отвечает взаимностью. Тогда он наконец обнимает меня и шепчет мне на ухо: «Все в порядке?» Как что-то может быть в порядке, Трикси? Я киваю и произношу: «Мы работаем над этим.» Мы делаем все возможное, хотя больше ничего не можем сделать. Когда мы забираем ключи от номера, Трикси ожидает нас у стойки регистрации, я слышу напряженный тихий голос Вайолет: — Катя здесь? — Да, да, наверху, в нашей комнате. Я провожу тебя. Трикси ведёт Джейсона к лифту. Фейм и я хватаем ключи от номера и багаж. Поездка в лифте до седьмого этажа проходит в оглушительной тишине. Катя выглядит так, будто он не спал несколько дней. Ну, мы, наверное, все так выглядим. Его глаза красные, когда он замечает наш приход и быстро поднимается с кровати, кусая ногти, приветствуя нас. Я ожидаю ещё одного невзаимность объятия, но оно отличается. Может быть это влияние Ксанакса, или магия Кати, но Джейсон тает в объятиях, хватаясь за рубашку Кати, будто это его последнее прибежище, его спасательный круг, и Катя не выглядит напуганным. Он начинает гладить Джейсона по спине и волосам, а Джейсон плачет. Он плачет в первых раз с тех пор, как это случилось. — Нам понадобится больше Ксанакса, — тихо говорю я Фейм, который стоит рядом со мной, осознавая происходящее. — Я понимаю это. * Джейсон дремлет в нашем гостиничном номере. У нас есть два часа до выхода, поэтому мы все садимся на полу в комнате Трикси, чтобы поговорить. Оказывается, говорить нам особо не о чем. — Джинджер действительно хотел приехать, но не успел вовремя купить билет. А Ким Чи подбирает друзей Перл в аэропорте Чикаго, — говорит Трикси, глядя на рисунок на ковре, будто это самая захватывающая вещь в мире. — И мне звонил Уильям. Он приедет с Аляской и Кортни, но они немного опоздают, — говорит Катя, и ковёр, по-видимому, привлекает и его. Эта информация абсолютно ничего не меняет. Помню, когда-то мы были сестринством, братством, единой командой, а теперь между нами огромная пропасть, и неизвестно, как заполнить это. — Извините… Простите, я на секунду, — бормочет Катя, вскакивая с пола и скрываясь в ванной. Трикси ждёт ровно две минуты и тоже встаёт. Он стучит в дверь, и её открывают так, чтобы он смог войти. Пятнадцать минут они приглушенно разговаривают, а Фейм и я сидим на полу, погрязшие в наших собственных страданиях, не разговаривая друг с другом. Катя и Трикси покидают ванную, держась за руки, и это, пожалуй, самая хорошая и чистая вещь, которую я вижу впервые за долгое время. * POV Violet Я принял слишком много Ксанакса, чтобы помнить большую часть похорон. Мы сидим на заднем ряду, за семьей Мэтта, его родных и двоюродных братьев, его друзей из старшей школы, его соседей, наверное. Кто-то говорит речь, которая не имеет для меня абсолютно никакого значения. Кто-то очень громко плачет. Я не был на похоронах с тех пор, как был ребёнком. Катя в чёрных очках, держит Трикси за руку, а Трикси плачет все время. Справа от меня сидит Макс, слева — Фейм. Я стискиваю руку Фейм, пока он тихо не зашипит от боли, а затем хватаюсь за руку Макса и не отпускаю её. Кто-то даёт мне букет снежно-белых роз, и я не чувствую ничего, вообще ничего, когда бросаю его на гроб Мэтта, прежде чем его похоронят. Это ошибка. Я не должен быть здесь. * Я выпиваю слишком много вина, но этого все равно недостаточно. Я выпиваю стакан за стаканом, тихо смеясь, не понимая смысла всего происходящего, вкуса еды и напитков, окружающих людей, которые собрались здесь, что праздновать страдания друг друга. Я понимаю, что недостаточно пьян, потому что все ещё замечаю такие вещи, как Макс, отстраняющийся от моих рук, как Ким Чи и Джейк, друзья Перл из Нью-Йорка, или Уильям и Кортни, к удивлению пребывающие в дрэге, и Аляска, выглядящий очень неловко и странно между этими двумя. Я недостаточно пьян, потому что продолжаю видеть, как свежая земля падает на крышку гроба, покрытую белыми цветами. Я наполняю свой рот сыром и беру ещё один бокал белого вина, замечаю Кёртиса, идущего в ванную. В коридоре, ведущем в темноту и пустоту, шумы в гостиной становятся тише с каждым шагом. Дверь в ванную слегка приоткрыта, как будто меня ждут. Здесь пахнёт лавандой; Фейм моет руки. Он останавливается. Он смотрит на себя в зеркало, замечает меня. — Что ты здесь делаешь, Вайолет? — Ничего. Я запираю дверь, прежде чем толкаю Фейм к раковине. Я понятия не имею, что происходит в моей голове, когда я насильно хватаю его руку, ещё мокрую, кладу её на своё бедро, поднимаюсь на цыпочках и целую его, жёстко. Он ошеломлённо открывает свой рот, и я использую это, чтобы углубить поцелуй, скользя пропитанным вином языком между его губ, используя также свои зубы. Факт о Фейм: он любит целоваться, и никогда не возражает. Но не в этот раз. Я чувствую, как он отвечает мне секунду или две, или вообще не делает этого; может быть это все в моём воображении, в моей пустой и глупой голове. Может это все таблетки, которые наконец добрались до меня. Может быть, я просто хочу все забыть. Фейм отталкивает меня, и я теряю равновесие, мои ноги трясутся. — Какого черта, Джейсон?! Ты пьян. Фейм абсолютно шокирован и возмущён моим поведением, его лицо бледное, а щеки покраснели. Он пропускает пальцы сквозь свои волосы. Он волнуется. Он беспокоится обо мне, хотя не должен. Я могу справиться с этим. — И что? — Ничего… просто подожди здесь секунду, хорошо? Я сейчас же вернусь. Он выбегает и ванной, оставляя меня один на один с жалким отражением в зеркале. Трудно признать этого мальчика в чёрной рубашке, кусающего губы, со следами чёрного лака на ногтях. Я вижу только того, кто правил миром, но отказался от этого. И этот отказ не сказался хорошо на нём. Я не планирую ждать Фейм. Я выхожу из ванной почти сразу, собственное отражение доставляет лишь боль, но я больше не возвращаюсь в гостиную. Я прихожу на балкон. Уильям опирается на перила; его асимметричное чёрное платье колышется на ветру; конец его косяка светится красным, горячим в тусклых вечерних огнях. — Вайолет. Хочешь присоединиться? Я принимаю его предложение, беру косяк, что он протягивает мне; дым заполняет мои лёгкие, мир становится размытым. Когда я выдыхаю, длинные светлые волосы Уильяма слегка щекочут моё лицо, и я вспоминаю вопрос, который хотел задать. — Почему ты и Кортни в дрэге? — Потому что Перл была Дрэг-Королевой, — отвечает от незамедлительно и коротко. — Но… Почему? Он перехватывает косяк и делать большую затяжку, прежде чем вернуть его мне. — Послушай, Курт и я, мы идиоты. Это наша дань Перл. Мы думали о том, что бы мы надели, чтобы в последний раз увидеть Перл, и оба поняли — дрэг. Вот, — Уилл подтягивает подол своего платья, — это является подходящим для похорон. Ну, по крайней мере, ближе к этому. Некоторое время мы курим в тишине. Я чувствую, как моя голова очищается подобно тому, когда я увидел Катю и заплакал в его объятиях. Чувство освобождёнными. Лучшее, что я чувствовал за последние несколько дней, и я не принимал мои таблетки. Свет льётся изнутри через занавески, я едва слышу, как люди разговаривают, едят, пьют, ходят на каблуках. — Могу я тебе кое-что сказать? — спрашивает Уилл. — Я думаю, ты все равно скажешь. — Верно, — смеётся он, — но, видимо, сегодня тяжелый день, и я не уверен, что мне разрешено. Я жду, пока Уильям начнёт говорить, глядя в его глаза. Они накрашены чёрным цветом и синим, как синяк, который появляется на бёдрах после великолепного, отличного секса. Его губы красные и яркие, и я вспоминаю, сквозь туман, эти губы на губах Мэтта, в грязном баре. — Не позволяй им, Вайолет. Не позволяй им следовать за тобой, словно ты какой-то больной щенок, и пичкать тебя таблетками. Я знаю, что они хотят лучшего для тебя, и все такое, но ты можешь справиться с этим сам, — он делает последнюю затяжку и кидает косяк под ноги, туша его каблуком, — я также понимаю, я не могу знать этого…, но я чертовски уверен… я понимаю, как много Перл значил для тебя, но это жизнь, и самое смешное это то, что смерть тоже является её частью. /Просто продолжай дышать. Мы двигаемся дальше. Не позволяй этому раздавить тебя, — он нежно тронул мою щеку, сначала убрав с неё волосы, — ты слишком хорош и молод, чтобы это разбило тебя. В моей крови больше нет лекарств. Уильям прав, каждая вещь, что он сказал — правдива. Но он не знает одного. Он не знает о боли, ментальном виде боли, которая разорвала бы меня изнутри сейчас, если бы не марихуана. Но это нормально. Он не должен знать. — Эй, Уильям. — Да? — он собирается вернуться в дом, возможно, я тоже вернусь. — Спасибо. — В любое время, сучка. У тебя есть мой номер. * Они сказали, он был храбрым человеком. Замечательным. Вдохновляющим. Ему нравилось носить большие очки и женское нижнее бельё. Он слушал его клубную музыку слишком громко. В каждой комнате его дома была пепельница, хотя он всегда курил только на балконе, и имел пристрастие к белому цвету. Он был художником, который использовал своё лицо и тело, как холст. Он делал глупые лица, восхитительные сэндвичи на гриле, и каким-то образом всегда знал, как успокоить меня. Он был моим лучшим другом на время, которое прервалось глупым, тупым способом, останавливая жизнь. — Я так его любил… — плачу я ночью, уткнувшись в чёрную рубашку Макса, в нашем маленьком гостиничном номере. — Я знаю, — говорит Макс, гладя мои волосы, — я знаю, дорогой… Просто попытайся заснуть. * Я выхожу из комнаты, пока Макс принимает душ, я спускаюсь вниз по лестнице, в свободных штанах и толстовке с капюшоном. Сейчас шесть часов утра, поэтому я не ожидаю кого-либо увидеть, но я замечаю пару, сидящую на кожаном диване в вестибюле. Это Катя и Трикси, они оба уставшие, склонившие плечи, с бледными лицами. Они сидят лицом к лицу, держась за руки. Трикси говорит что-то спокойное, и Катя кивает, глядя вниз, пока Трикси не поднимает его подбородок и начинает покрывать его лицо нежными поцелуями: лоб, нос, а затем губы. Это мило и целомудренно, пока Катя не наклоняется к нему. Я наблюдаю, как они целуются какое-то время, находясь в тени. Знал ли я, что между ними что-то есть? Я хоть подозревал об этом? Меня это вообще волновало? Почему они есть друг у друга, когда я остался один? Когда я подхожу к ним, они всё ещё держатся за руки. — Вайолет, что ты здесь делаешь? — Трикси встаёт, чтобы обнять меня, а Катя ничего не говорит, только целует меня в щеку, и я чувствую, что его тело дрожит. — Я иду, а супермаркет. Что вы делаете? Вы уезжаете? Это довольно очевидно, учитывая, что два чемодана стоят прямо рядом с ними. — У нас рейс в Бостон, — Трикси мягко сжимает мою руку, — Мы скоро увидимся, верно? Макс сказал мне, что… неважно, — он решил не продолжать свою мысль, заметив, как Катя энергично мотает головой. Я тоже виду это. Я ведь нахожусь здесь. — Во всяком случае, у тебя есть наши номера, так что звони. В любое время, хорошо? Ещё одно похлопывание по спине, ещё один поцелуй в щеку. — Наше такси здесь, Бри, — говорит Катя. Какой, к черту, Бри? Трикси берет ручку своего чемодана, слабо улыбается и волнуется. Катя обнимает меня одной рукой и произносит: — Серьезно, в любое время. День, ночь, звони мне, ладно? — говорит он, и я вспоминаю, какие у него яркие голубые глаза, — будь на связи, Вайолет. Я наблюдаю, как они покидают отель, держась за руки. Вместе. Я нахожу магазин и покупаю пачку лезвий. * Это была ночь, когда мы закончили съемки Гонок. Ночь, когда мы с Перл впервые переспали. Мы были измотаны, физически и морально, но в то же время так счастливы от того, что находимся на пороге совершенно новой главы нашей жизни. Я просто сказал Мэтту: «Выпьем в моем номере?», на что он ответил: «Черт, конечно», или что-то в этом роде. Как только я закрыл за нами дверь, мы, как животные, в молчаливом понимании, мгновенно поняли потребности друг друга. Мы оба были так чертовски возбуждены, что нас не заботила мягкость и нежность. И мы это сделали. Это было так хорошо, что я был ошеломлён. Мы закончили в моей постели, в беспорядке грязных простыней и отброшенных вещей, Перл уже курил, но прежде сказал: «Ты действительно хорош в этом, ты сам это знаешь.» «Конечно знаю, сучка.» Он почесал свою голову одной рукой, и погладил мою руку другой. Забавно, как мы считаем некоторые вещи бессмысленными, прежде чем нас ударяют по лицу душераздирающие потери. * Макс все ещё спит, когда я тихо пробираюсь в ванную. Серебристое лезвие напротив тонкой, бледной кожи моего запястья; пурпурная кровь. Я хочу увидеть, как эта кровь станет темно-красной. Я двигаю лезвие вверх, в сторону локтя. Моя кожа мягкая. Вдыхаю, рисую острым клинком линию, выдыхаю. Тут же выступают капли красной крови, и я хочу смеяться. Своим правым указательным пальцем я размазываю кровь, дразня разрез. Я сильно прикусываю свою нижнюю губу, прежде чем сделать ещё один вертикальный разрез. — Зачем ты это делаешь? Голос Макса возникает за моей спиной, неожиданный и резкий, заставляя меня подпрыгнуть и уронить кровавое лезвие, которое сразу окрашивает пол; я задыхаюсь. У действий всегда есть последствия. Я узнал, что это сложный путь. Не всегда последствия позитивны. Я ничего не говорю. Не могу ничего сказать. Макс подводит меня к раковине (воспоминание о том, что я делал то же самое с Фейм прошлой ночью, заставляет меня дрожать). В его глазах ярость; ярость, смятение и боль. Он нежно заключает моё лицо в свои руки. — Пожалуйста, остановись, дорогой. Я умоляю тебя, остановись. Все силы тут же оставляют меня. Я кладу голову на плечо Макса, хватаясь за его одежду, чтобы удержаться, возможно, пачкая его кровью, и пытаюсь дышать, плакать, говорить, умереть наконец. — Мне так страшно. Очень, очень страшно. Помоги мне… — Я пытаюсь, я пытаюсь… Может, он пытается. Может, это я не позволяю ему. Мы оставляем кровавое лезвие на полу, оставляем этот отель, как место преступления. Оставляем, чтобы никогда сюда не вернуться. * — Я не думаю, что он сможет справиться с этим сам, Макс. Я слышу приглушённый голос Фейм, из-за полуоткрытой двери. Кровать, в которой я сплю, холодная. Простыни пепельно-розового цвета, и я понимаю, что снова нахожусь в гостевой спальне Фейм. Я думаю, что сейчас все ещё ночь. — Мама Джейсона думает, что ему может понадобиться провести некоторое время в больнице. — Кёртис, ты же это не серьезно. — Он должен хотя бы вернуться в Атланту. Как бы я не любил Джейсона, к меня нет времени и возможностей продолжать заботиться о нём. Звон стаканов, глубокий вздох. — Завтра я отвезу его в Хадсон. Всего на неделю. Затем ты и его родители можете делать все, что хотите. Но мне нужна эта неделя. — Тебе нужна. А Джейсону? Кто-то, вероятно Фейм, покидает соседнюю комнату, и голосов больше не слышно. Только перед тем, как я почти вернулся к своему неглубокому сну, я понимаю, что Макс лежит позади меня, обнимая мою спину, как в наши лучшие дни. Я ничего не чувствую.