цитируя

       Комнатные лилии — думает Джонхан — такие жалкие. Джонхану кажется, что они слишком нежные и совсем не могут выживать в созданных человеком условиях. Да и вообще. Лилии, пусть даже дикие, все еще жалкие. Джонхан сравнивает их с Джульеттой и смеется. — Ну и каково это? — Спрашивает он у завядшей лилии, что стоит на подоконнике всего-то третий день. — Быть жалкой и покинутой жизнью?        Джонхан смотрит на потребованное растение. Его глаза блестят от слез, а душу терзают шипы несуществующих никогда в его комнате роз.

 — «Любовь нежна?! Она груба, порочна. Остра, как шип, и, словно тень, притворна.» — отвечает лилия, голосом Сынчоля.

       Джонхану просто хочется, чтобы весь мир прекратил говорить строчками ненавистного им драматурга. Сынчоль, словно танцуя, спускается по строфам вниз, заливисто смеется, читает с выражением, смешит людей.

 — «Куда пойду я, если сердце здесь?» — говорит он, примеряя маску Ромео, а затем хохочет, падая на диван рядом с Джонханом и вверяя ему книгу, словно свое сокровище.

       Это всего-лишь очередная грустная история о том, как не любить и быть нелюбимым. Все еще что-то грязное, что-то, что не стоит на одной полке с Шекспиром. О том, чего боятся все люди, поэтому никогда эта история не получит признания. Это сказ о безответной любви.        Растения в комнате Джонхана умирают раньше, чем тот успевает поливать их, выживают только кактусы. Сынчоль один из подвидов, вероятно. Скорее не сам Сынчоль, а чувства Джонхана к нему. Джонхану кажется, что все просто, главное недумать-невидеть, однако назойливо прямо перед глазами. — Интересно, как вы выбираете — расти или нет? — Юн крутит в руках маленький горшочек с умершим цветком, название которого незапомнить-невыговорить. — Почему вы меня не полюбили?        Почему ты не полюбил меня?

 — «Любовь во сне сама с собой играла, следя за бегом призрачных теней.» — терпким шепотом в самое ухо, заставляя вздрогнуть и потеряться в собственном безумии.

       В плохие дни… в дни, когда все плохо в квадрате, потому что у Джонхана всегда плохие дни, ему снится сон. Словно он тонет и его тело медленно тянет на дно. Он чувствует воду в своих легких и ужасную боль, которая давит на грудную клетку. Говорят, что утопление — самый болезненный вид смерти. Джонхан знает, что мозг борется до самого последнего, пытаясь вытащить тело на поверхность и глотнуть воздух. Только в этих снах, он не борется. Он медленно идет на дно океана, вода постепенно становится все темнее, а перед глазами перестают мелькать солнечные блики. Он чувствует такое умиротворение, что выплывать ему не хочется. — Будет круто, — говорит Джису.        Поэтому Джонхан и соглашается ехать со всеми на пляж. Ему кажется, что там он, наконец-то, сможет вдохнуть полной грудью, перестать натягивать улыбку и вновь улыбаться как в детстве — беззаботно и искренне. Джонхан не улыбался так уже давно.        Но Сынчоль едет тоже. И еще в машине Джонхану хочется открыть дверь и выпрыгнуть сейчас же. Вокруг него смех, музыка и веселье. Кто-то пьет уже сейчас.        Джонхан выпивку ненавидит всей душой. То ли из-за своего отца, который напившись, поднимал руку на мать, то ли из-за ужасного вкуса. И Джонхан убеждает себя с пятнадцати, что из-за ужасного вкуса.        Взгляд на море не дает Джонхану свободы от своих мыслей. Вода блестит, как в его сне, только вот видеть ее блеск на поверхности не тоже самое, что и видеть блеск из-под нее. Все взбираются на невысокий выступ. И кто-то предлагает прыгать оттуда в воду. Джонхан не умеет плавать, но все равно говорит, что прыгнет. Никто же не знает, что он не умеет. — Ну, кто первый? — Спрашивает Вону, стягивая с себя футболку и окидывая всех взглядом.        Джонхан не любит быть первым, он по жизни везде последний, но сейчас он чувствует, что должен. А один только взгляд на Сынчоля дает толчок. Он разбегается, никому ничего не говоря, и прыгает прямо в одежде.        Спина больно ударяется о воду. Его тянет вниз, как и во сне. Легкие начинают покалывать от нехватки кислорода и боль в теле отходит на второй, а то и на третий план. Джонхан не может сопротивляться, потому что не умеет плавать.       Блики солнца также красивы, как и глаза Сынчоля — думает он, и если бы мог, улыбнулся бы.        Это все правда. Тонуть чертовски больно. Боль в голове берет так внезапно, и инстинкты отводят мысли дальше, оставляя слабому телу попытки выбраться на поверхность. Только вот выбраться он все равно не может.        Джонхан закрывает глаза и перестает двигаться, уходя на дно моря глубже.        Джонхан убежден, что не хотел видеть Сынчоля первым, когда придет в себя. В носу ужасно щипет, а легкие болят. — Зачем ты прыгал, если не умеешь плавать?! — Кричит Сынчоль, как только понимает, что Джонхан уже в сознании. — Как раз поэтому и прыгал, — хрипит Юн, закрывая лицо ладонями.

 — «Обострено мышленье человека, когда он ищет смерти.» — звучит гремучее, заставляя задыхаться и вспоминать блики солнца, сравнивая их с глазами Сынчоля.

       Сынчолю хочется ударить Джонхана так чертовски сильно, потому что не в его привычках спасать людей, которые спасенными быть не хотят. Ему всегда казалось, что Джонхан отстраненный, но он бы не подумал, что тот готов сигануть в море, не умея плавать при куче народа, чтобы просто умереть. — Ты тупой? — Спрашивает он, но заметив подрагивающие плечи Джонхана думает, что нужно самому немного остыть. — Ты сейчас плачешь потому что рад, что не умер или потому что расстроился, что не умер? — Я плачу, потому что вся моя жизнь как прыгать с выступа в море, не умея плавать, — отвечает Джонхан, не сопротивляясь, когда Чхве тянет его на себя, приобнимая за плечи.

— «Я здесь, и весь я твой.» — голосом Сынчоля прямо на ухо, одними его движениями, выдавая намерения без слов.

       С Сынчолем у Джонхана были отношения. Недельные. За неделю Сынчоль успел остыть, а Джонхан разжечься так сильно, что больше не может контролировать это. Джонхан одинок, как его мертвая лилия. — Я убежден, что больше не люблю тебя, — говорит он, запрокинув голову, смотря на чистое небо, которое словно небытие, поглощенное голубым и синим, разбавленное разве что лучами солнца, обжигающими глаза. — Так же, как и убежден в том, что не собирался умереть сегодня? — Усмехается Сынчоль, пропуская песок сквозь пальцы. — Естественно. — Твои убеждения ложны, — хмыкает Чхве. — И ты жалок, — добавляет он, вставая со своего места.

— «Увы, любовь желанные пути, умеет и без глаз себе найти!» — сухим шепотом, словно давая пощечину, все еще шепотом Сынчоля, таким пронзающим, давающим осознать — вот она реальность — в мире, придуманном Шекспиром.

       Джонхану бы вернуть ту неделю, заливистый смех, чтение днями и ночами, разыгрывание сцен. Но все что осталось — сборник потрепанных временем трагедий, Шекспир, утонувший в ненависти, и разбитый Джонхан, который хотел бы, чтобы Шекспир никогда не выдумывал любви.