SUNDER/НА КУСКИ

      Один шаг. Второй шаг. Чавк.       «Сначала зоан. Он быстро встраивается в ДНК, от нескольких секунд до трех-четырех часов. Потом логия – от часа до суток. Самый непредсказуемый – парамеция. Может показать себя как мгновенно, так и через тридцать лет. Почти как геморрой. Тут не угадаешь».       – Так будет лучше. Я ценю желание помочь – но поверь, не стоит. Просто сиди спокойно. Или принеси мне газету, малой, я колонку садовода уже две недели не читал.       Ему вскрыли череп, вытащили оттуда мозг и насыпали стальных шаров. И боли. Очень-очень много стальных шаров.       – Дурак он, и что делал – непонятно. Жить надоело? Так прыгнул бы за борт и дело с концом. Чисто, быстро, никакого шума.       – Может, он хотел под конец уделать нам палубу?       Он смотрел на свое тело как будто со стороны. Как будто не он тут полусидел, опершись голыми лопатками об холодное потрескавшееся дерево, а какой-то другой человек: голова была холодная и ясная, а тело горело; как будто после терапии гильотиной голову швырнули на северный полюс, а остальное – на южный, или на экватор, или на Гранд Лайн, впрочем, какая разница?       – Эй? Ты же вроде прекрасно плаваешь, – крикнул Шанкс в море, когда оно тяжелыми солеными лапами накрыло тело его товарища. Рыжий вцепился в фальшборт и не мигая следил за волнами; на глазах от ветра выступили слезы. Он сорвал с головы шляпу, швырнул не глядя на палубу, оперся руками и перепрыгнул через борт.       …Багги сидел на палубе на заднице, мокрый, продрогший и злой, как говно. На Шанкса, на себя, на Шанкса, на море, на фрукт, на Шанкса, на чертов корабль, на пиратство, на ветер, на мокрые волосы, свисающие на лицо, и еще раз на Шанкса, чтоб его морской дьявол побрал.       – Что, даже не поблагодаришь меня? – с улыбкой спросил сидевший рядом рыжий через несколько минут, выжимая рубашку.       – Свинцом в голову тебя поблагодарю, – кашляя, прорычал Багги. Ноги все еще дрожали, так что он не спешил вставать и даже решил прилечь. – Просто рассыплюсь, черт подери, в благодарностях.       – Ты выглядишь грустным, дружище, – засмеялся Шанкс, нахлобучивая шляпу на мокрую голову. – Будет тебе. Еще тысячу карт найдем. Пойдем? Или ты еще хочешь посидеть и полюбоваться ночным не…       – Я хочу, чтобы ты проваливал!       Багги был готов взорваться от гнева, разорваться на клочки и сгореть до пепла. Эта рыжая бестолочь, порой она раздражала Багги как никто другой, просто заставляла трястись от ненависти. Багги любил разборки, он обожал драки и получал высшее удовольствие, когда получалось дать этой скотине в нос, даже если взамен получал по почкам; Багги до экстаза нравилось бесить людей, но эта сука, рыжая тварь, она прекрасно знала это, и иногда – Багги руку на отсечение давал – оставалась спокойной, как корабельная пушка, только чтобы его, Багги, посильнее разозлить.       Шанкс поднялся и отряхнул потемневшие от воды штаны, так, что все брызги полетели в сторону товарища, валяющегося грудой хлама у его ног.       – Ну, тогда я пошел. Не сиди тут долго: простынешь, – все еще улыбаясь, сказал Шанкс и бодро зашагал прочь по палубе, оставляя за собой влажные следы.       Чтоб он провалился. Багги перевернулся на бок, закрыл глаза и пролежал так пяток минут. Вообще, из вредности, он провалялся бы тут целую ночь, а потом простудился и умер бы через месяц от абсцесса легких, но ветер и правда был омерзительно холодным, и, скорее, Багги сдох бы через десять минут от ненависти к ветру. Багги встал, с отвращением стянул с себя мокрую одежду, выжал, вылил из ботинок воду. Перспектива стоять ночью на палубе без штанов под холодными порывами воздуха быстро перестала казаться Багги блестящей, и он поспешил в каюту.       Корабль мерно раскачивался, издалека слышались веселые голоса с вскриками и взрывами смеха. Волны бились о борт судна; в иллюминаторы неярко светила луна, скрытая тонкой, прозрачной пеленой облаков. Багги неподвижно лежал в гамаке, скрестив руки на груди, и не мигая смотрел в потолок. Рыжего в каюте не было: видимо, все еще торчит со взрослыми и выливает в себя литры трофейного алкоголя, а может, даже хвастается, что спас своего бестолкового товарища, который, глядите-ка, добровольно съел дьявольский фрукт, вот умора-то. Сожрал одним куском на виду у всех, сутки шлялся довольным и к следующему вечеру решил совершить акт самопожертвования в пользу голодающих акул.       Тот фрукт, конечно, был липовым, но сейчас по вине рыжего у Багги в желудке находится и настоящий. И тоже одним куском. «Я стал бы лучшей портовой шлюхой на Гранд Лайне, – мрачно подумал Багги, – с такой глоткой».       Багги облизнул губы и нахмурился. Что там Крокус говорил о фруктах, когда гонял по курсу первой помощи? Дьявольский фрукт – что-то между животным, растением и вирусом. Если человек его ест, эта мерзость, как вирус герпеса, проникает в клетки и изменяет их навсегда.       «Сначала зоан. Он быстро встраивается в ДНК, от нескольких секунд до трех-четырех часов. Потом логия – от часа до суток. Самый непредсказуемый – парамеция. Может показать себя как мгновенно, так и через тридцать лет. Почти как геморрой. Тут не угадаешь», – вспомнились Багги слова мастера Рейли.       Багги не знал, что такое ДНК.       Он лег на живот и уткнулся лицом в руки. Он не знал, гадость с каким эффектом он проглотил, но был уверен, что это в пять тысяч раз хуже, чем когда они с Шанксом влезли на кухню ночью и сожрали полбочонка вяленой рыбы, закусывая фруктовым пирогом, и потом рыжий весь день провел в гальюне, пока Багги уныло блевал в море, обессиленно привалившись к фальшборту. На орехи Рейли им раздал после этого знатно, но уж лучше драить палубы сорок раз подряд или весело раскачиваться, периодически шмякаясь о Шанкса, как яйца в мошонке, подвешенным за лодыжки к рее, чем теперь плавать как топор.       Багги отлично плавал и нырял. До сегодняшнего вечера.       «А может, настоящий фрукт все-таки оказался нерабочим? Ну, протух там. По крайней мере, на вкус был как носки. Протухшие носки. Нет, я же тонул...» Багги вертелся в своем гамаке. На лбу билась жилка. С каждой минутой усиливалось беспокойство и несогласие с этим дурацким миром. С дурацкой справедливостью.       Багги снова перевернулся на спину; ему определенно не спалось, и отнюдь не от воображения сочных девок в портах или груд сокровищ. Сейчас ему было все равно. Сейчас он хочет только пережить этот день с начала. Правильно пережить. А еще он хочет от души впечатать кулак в брюхо рыжего. Ведь по факту виноват именно он. Вечно он лезет к Багги с этой дурацкой дружбой, улыбается так заискивающе, втягивает в неприятности, а сам постоянно выходит сухим из воды. Черт, если бы на корабле был еще один Фрукт, Багги с удовольствием раскрошил бы его на мелкие кусочки и скормил бы их рыжему, один за одним, собственно, он и лицо рыжего тоже не прочь бы раскрошить.       Если бы все можно было исправить очередным наказанием, Багги готов был даже на килевание. А, плевать на принципы, Багги бы и в жопу дал первому встречному, да еще сам подмахивал, лишь бы избавиться от эффекта фрукта.       Багги перевернулся набок, достал клинок, крепившийся на поясе, и принялся рассматривать свои зубы в тусклом отражении. Багги любил этот нож. Этим ножом он когда-то впервые вспорол человека, как свиную тушу. Он бы и Шанкса им вспорол, и вспорет обязательно, если рыжее чучело не научится себя вести.       А еще Багги из-за рыжего остался без карты.       И без потенциальных ста миллионов.       И стал беспомощным куском дерьма в воде.       Ему и правда без способности плавать оставалось только в шлюхи и идти. Внутри все сжалось от жалости к себе.       Багги рассматривал свои зубы. Провел по ним языком. Повернул клинок в руке так, чтобы видеть отражение своих глаз. Он смотрел на лезвие, он смотрел в лезвие, пытаясь поймать самые яркие отблески рассеянного лунного света, лениво, как кисель, проникающего в маленькую каюту.       Этим ножом можно сделать многое.       Сердце Багги заколотилось. Заколотилось сильнее и сильнее, сильнее, чем когда сильнейший пират согласился принять его в команду, сильнее, чем когда они с рыжим влезли в отсек с бортовыми журналами, сильнее, чем когда их за это в хвост и гриву отодрал Рейли, сильнее, чем когда их корабль попал в шторм, где полкоманды попадало за борт, сильнее, чем когда при абордаже вражеский капитан прижал Багги спиной к себе, прикрываясь, как живым щитом, и вставил ему дуло револьвера по самую глотку, так же сильно, наверное, как, черт подери, когда Шанкс зажал его в тесном трюме ночью.       На лбу выступила испарина. Багги перехватил нож, провел рукой по волосам назад. Нужно разделаться с этим. Сейчас. Он спрыгнул с гамака, влез в башмаки, холодные и все еще слегка влажные, и выскочил из каюты.       …Холодное лезвие неуверенно коснулось живота, мягкого и белого, и тут же отдернулось назад.       «Не сложнее, чем разделывать свинину, – успокаивал себя Багги. – Я ведь разделывал и свинину, и рыбу, и кур. Тут то же самое, ну, может, покрупнее слегка, чем рыба».       Багги полусидел-полулежал в маленьком трюме, прислонив шею к стене и одним боком упершись в один из деревянных ящиков, стоящих тут же. Он еще раз хлебнул из бутылки с ромом – редкостная гадость – и щедро облил им нож.       Было темно, исключая щелку в двери, через которую пробивались лучи луны, и маленькую свечу на ящике, которая норовила погаснуть, если открывать дверь чуть шире. Багги сглотнул ком в горле, сжал губы и решительно направил лезвие к животу. Сжав зубы так, что желваки выступили, он натянул кожу и, зажмурив глаза, воткнул лезвие под серединой ребер. Послышался противный звук скрежетания стали о кость, мышцы живота резко сократились от боли, и выступила красная, почти черная в тусклом свете, кровь; мальчик заскулил сквозь сжатые зубы. Отдышавшись несколько секунд, Багги сильнее сжал нож в руке и повел разрез ниже, к пупку, работая лезвием вверх и вниз, практически раздирая кожу, связки и мышцы ножом, оказавшимся недостаточно острым для разрезания. Плоть огнем щипало по всей длине, и Багги с трудом сдерживался от того, чтобы закричать, он почти выл сквозь сжатые до боли зубы. Багги несколько раз глубоко вдохнул и попытался еще раз приложиться к рому, но тот по большей части стек по подбородку и смешался с кровью на животе. Кровь текла, плоть пылала – отступать было уже некуда, тормозить – некогда. Багги натянул кожу на левом боку и занялся вторым разрезом: начал оттуда же, откуда и первый, от ребер, и распарывал влево, до талии. Мышцы сокращались, и живот ходил ходуном, и разрез получился бестолковым, кривым, с торчащими наружу кусками плоти, откуда хлестала густая и темная, как нефть, кровь.       Багги хладнокровно подумал, что если он разрежет так, можно будет открыть живот, как книжку.       Багги не любил читать.       Он смотрел на свое тело как будто со стороны. Как будто не он тут полусидел, опершись голыми лопатками об холодное потрескавшееся дерево, а какой-то другой человек: голова была холодная и ясная, а тело буквально горело от животной боли; как будто после терапии гильотиной голову швырнули на северный полюс, а остальное – на южный, или на экватор, или на Гранд Лайн, впрочем, какая разница?       Багги взялся рукой за отходящий шмат плоти и потянул от тела, обнажая органы. Раскрыв разрез, Багги пришлось согнуться сильнее, чтобы видеть, что там внутри; кровь струей вышла из бока, забрызгав штаны и пол.       Первое, что увидел Багги там, внутри, – что-то склизкое и этого много. Кишки. Светлые блестящие склизкие кишки в красных прожилках. Кишки Багги не понравились. Кровь из пореза на коже застилала их, смешиваясь со слизью на кишках. Багги вытер левую ладонь о штанину и запустил пальцы внутрь себя.       Багги не знал точно, где искать желудок, поэтому попытался отодвинуть кишки, но он не мог их ухватить в одном месте, они слишком прочные и эластичные, как кальмары или осьминоги в соусе, а еще очень-очень склизкие, как комок опарышей. Тогда Багги просто попытался поддеть их ножом и вытащить – но они оказались приклеенными полупрозрачной пленкой к стенкам живота. Мальчик несколько раз глубоко вдохнул, отложил нож, одной рукой придерживал свисающую раскроенную плоть, второй полез выше кишок – глубже под ребра, провел пальцами по чему-то гладкому и плотному. «Печень, – холодно подумал Багги. – Должно быть, где-то тут. Надо еще немного глубже». Багги приподнял локоть, чтобы лучше проникать внутрь. Он небыстро, сантиметр за сантиметром, двигался большим и указательным пальцами по скользкой, плотной печени, пока пальцы не провалились глубже, задев что-то мягкое, плотное и скользкое, похожее на медузу, долгое время пролежавшую под палящим солнцем.       Для точности движений Багги взял нож за середину лезвия, сразу поранив себе ладонь. Все еще держась левой рукой за желудок, правой он приставил нож к мягкой ткани и сделал быстрый надрез вдоль желудка. Багги скорчился от резкой боли.       По правде говоря, Багги надеялся найти там Фрукт целиком.       Но в желудке была только дурно пахнущая фиолетово-бурая с желтыми скользкими сгустками жижа и полупереваренные зеленые листья.       Багги всхлипнул. Он не мог опоздать. Прошел всего лишь час, может, чуть больше. Нет, так дело не пойдет. Багги откинул нож и резко сел – в глазах помутнело, может от боли в распотрошенном боку, может от потери крови, – и встал на четвереньки, уперся головой в стену, вытер правую руку о левое плечо и резко, с ненавистью запустил ладонь в живот, раздирая края разрезанной плоти, под ребра, где скрывался желудок. На секунду Багги буквально ослеп от резкой острой боли и прикусил губу, чтобы не застонать. Рука внутри уже была теплая, липкая и почти такая же склизкая, как и все внутренности. Почти сразу нащупав желудок, Багги потянул и с силой сдавил; тело мальчишки будто током прошибло, но Багги продолжал сжимать свой желудок, выдавливая оттуда все, что мог, все, до последней капли. Кровь уже фонтаном хлестала из живота, левая штанина была мокрая и липкая – не такая, как когда Багги купался в свежем прохладном море одетым, а мерзко-теплая, будто Багги принимал ванну из густого растопленного жира.       Багги на секунду показалось, что он уснул, он дернулся, боднув стену головой, и повалился на ящики.       «А обратно-то как?»       А Багги не знал, как обратно, он никогда не думал, как обратно, он строил планы только в одну сторону, вот и поплатился за глупость – уже второй раз за день.       «Так тебе и надо».       Багги лежал на спине на мокром теплом полу, часто и глубоко дыша; это мокрое и теплое стекало по животу, впитывалось в штаны. Рот лишь сейчас наполнил металлический вкус, и Багги ощутил, что харя у него уже давно вся в теплой и липкой крови.       Плевать. Он сделал все, что смог, чтобы спасти себя – от фрукта, спасти Шанкса – от ответственности, спасти корабль – от позора, вот он, Багги, посмотрите на него, он героически, как крыса, подыхает сейчас в пыльном трюме, о, нет, не от потери крови, – о, ну что вы себе придумываете, – Багги подыхает от собственной отваги и глупости. Багги улыбался, блаженно улыбался, голова была легкая, как вата, и на сердце, на сердце было легко, жаль только, что любимый нож куда-то закатился, а рыжий вообще где-то далеко, далеко… Голоса наполняли голову Багги, невесомые руки фей трогали его белое, чистое лицо, увлекая его куда-то вверх, голоса разносились по всей голове, ударяясь о стенки черепа и отскакивая эхом туда-сюда, будто шарики, будто мыльные невесомые пузыри, и из этих пузырей сложилось по-идиотски безмятежное лицо Шанкса и весело прокричало с нарастающей громкостью: «Не сиди тут долго – кишки выпадуууууут»…       …Шанкс распахнул дверь, впрыгнул в свой гамак и начал раскачиваться. Он был на кураже, он был на взводе – хотелось куролесить, веселиться, орать матерные песни. За вечер он выдул почти целую бутылку трофейного рома в одну кабину, пока Крокус, сидевший рядом, не посмотрел на мальчишку так строго, что тот без лишних слов понял: «Не надо».       Сейчас команда угомонилась и начала расходиться по каютам; кто-то заступил на вахту. Шанкс не хотел спать, вообще он надеялся разбудить Багги и втихую распить с ним заначенную в их каюте бутылку и, может, порубиться в карты.       Шанкс взглянул на верхний гамак. Он был пуст.       – Неужели остался спать на палубе, дурачина? – хмыкнул Шанкс. Все также энергично, как будто в обратной съемке, он спрыгнул со своего гамака и пошлепал туда, на палубу, где сегодня оставался вечером Багги.       На палубе никого не было. Улыбка исчезла с лица Шанкса, и он быстрым шагом отправился вдоль палубы, озабоченно заглядывая за все ящики и выступы. Не найдя никого на главной палубе, Шанкс прыжком спустился на нижнюю, чуть не свернув себе ногу. Луна зловеще скрылась за темными тучами – как некстати, и Шанкс медленно пошел вперед, осторожно ступая, стараясь не напороться ни на что.       Один шаг. Второй шаг. Чавк.       Шанкс резко остановился и с отвращением поднял ногу.       Луна сбросила с себя оковы облаков и осветила сандалию Шанкса, с которой медленно стекала черная в сумерках кровь.       – Ну что, жить будет? – Пламя толстой свечи зловеще освещало влажные зубы Рейли.       – Будет... пару дней. У него каша вместо живота, а желудок вообще разорван на куски, как дуршлаг. С такими повреждениями не живут…       – Сделайте что-то! – возопил Шанкс.       На несколько секунд воцарилось молчание.       – …Но я сделаю, что смогу. Не перебивай меня, щенок.       Крокус бросил убийственный взгляд на Шанкса. Тому захотелось провалиться, прям сквозь весь корабль, и пойти на дно.       – А зачем он это сделал-то? Монетку, что ли, проглотил? – голос Рейли был и озабоченным, и раздраженным, но лицо оставалось спокойным.       – Дурак он, и что делал – непонятно, – протянул врач. – Жить надоело? Так прыгнул бы за борт и дело с концом. Чисто, быстро, никакого шума.       – Может, он хотел под конец уделать нам палубу? – предположил Рейли.       Крокус молча приладил катетер к сгибу своей руки и поудобнее устроился на мягком стуле рядом с кроватью.       – Нужно что-то? – спросил Рейли и вышел прочь, когда Крокус покачал головой.       Тишина накрыла лазарет. Шанкс сидел на перевернутом ящике напротив кровати и не слышал ничего, кроме крови, пульсирующей в ушах; тишина в присутствии Багги ему не нравилась, она казалась ему мертвой, собственно, таким ему казался и Багги, лежавший на кровати. Распотрошенный и вновь зашитый, липкий и холодный; Крокус несколько раз перевязывал его, но кровь все еще сочилась сквозь свежие швы.       – Два дня, вы сказали, да? – тихо сказал Шанкс, положив голову на колени и обняв ноги руками.       Бортовой врач помедлил с ответом, но все же решил сказать:       – С переливанием крови он может протянуть несколько дней. Но проблема не в этом, – серьезно заговорил Крокус. – У него все органы в брюхе будто собака погрызла. Я думал, может, вырезать этот желудок к чертям сучьим – все равно будто решето. Я сделал, что мог, но у меня не больница. – Врач опустил глаза. – У нас нет нужных приборов. Кормить его нельзя: начнется тошнота или, еще хуже, воспаление. Давать пить тоже нельзя.       – Разрешите мне быть донором вместо вас, – попросил Шанкс. Он чувствовал себя так отвратительно, будто завел себе домашнее животное, а потом безжалостно сбросил его с самой высокой мачты, и оно разбилось о море на куски.       Крокус поджал губы и поглядел на катетер на своей руке.       – Не стоит. Так будет лучше. Я ценю желание помочь – но поверь, не стоит. Просто сиди спокойно. Или лучше принеси мне газету, малой, я колонку садовода уже две недели не читал.       Шанкс угрюмо замолчал и не сдвинулся с места.       …Тихое, умиротворенное посапывание, темнота. Темнота и тепло, и дыхание, мерное, ритмичное, но где-то далеко, далеко.       «Наконец-то я умер».       Красные, черные разводы, круги, пузыри. Мыльные пузыри. Мыльные пузыри и мерное дыхание.       Сквозь сомкнутые веки, сквозь плоть и кровь, мерное дыхание и мыльные пузыри ударило пятном света, неяркого, но навязчивого.       «Хорошо быть слепым и глухим».       К пузырям, дыханию и светлому пятну добавился дребезжащий нарастающий звук.       «Меньше информации, и ничто не мешает спать».       Звук нарастал, нарастал, нарастал, пока не поглотил все, что было вокруг, Багги вскочил и закричал, закричал беззвучно, будто ему зашили рот, и темнота не отступала, а звук уже перешел в яростный, дикий вопль и тут же резко оборвался.       Багги попытался разлепить глаза, но веки будто склеили. Багги попытался повернуть голову набок, но чуть не ошалел от боли: ему вскрыли череп, вытащили оттуда мозг и насыпали стальных шаров. И боли. Очень-очень много стальных шаров, которые перекатывались, ударяясь друг о друга и стенки черепа.       Багги попытался глубоко вдохнуть, и воздух с резким свистом наполнил легкие.       Багги уже начал ощущать свое дыхание, а мерное сопение, доносившееся откуда-то издалека, оказалось чужим. Еще несколько минут – а может, часов или дней – Багги слушал темноту, тишину и дыхание, боясь пошевелиться, боясь потревожить мерное сопение, боясь потревожить стальные шары в голове. Никаких мыслей в ней не было: она была темная, тяжелая и как будто липкая, но освобожденная от каких-либо размышлений. И это было прекрасное время.       Через какое-то время Багги резко открыл глаза и перед ними уже не плыло. Сверху был деревянный потолок, очень светлый и чистый, и это можно было разглядеть даже в наступающих сумерках. Во рту было сухо, как в пустыне; казалось, язык обложен песком и потрескался. Багги попытался сесть, оперевшись спиной к стене, но в ногах что-то мешало. Какая-то груда черно-рыжего тряпья.       Тряпки зашевелились и оказались заспанным Шанксом.       – Багги, – прохрипел Шанкс низким после сна голосом, выпрямился и улыбнулся. – Ты как?       Багги смотрел на него снизу вверх. У Шанкса, оказывается, тонкий, почти аристократичный, длинный нос.       – В-воды дай, – просипел Багги.       Шанкс замялся.       – Не… нельзя воды.       Багги с непониманием и какой-то детской обидой уставился на Шанкса. Нижняя губа поползла вверх. Сил злиться у него пока не хватало.       Шанкс, все еще пытаясь улыбаться, поджал губы и уставился под ноги.       – Я схожу за Крокусом, – предложил он.       – Нет.       Они неподвижно просидели в тишине несколько минут. Багги – полулежа на кровати, вперившись взглядом в до тошноты ровный потолок, Шанкс – сидя на перевернутом ящике рядом, уставившись в неаккуратный, с разводами, грубо положенный пол. Первым нарушил молчание Багги:       – Я умру?       – Тебе нельзя есть, – без обиняков ответил Шанкс.       Повисла пауза.       – Рейли наказал, что ли?       Шанкс чертыхнулся.       – Если бы Рейли, думаешь, я бы оставил тебя голодным? – широко улыбнулся он, переведя глаза на товарища. Багги впервые за долгое время благодарно улыбнулся ему в ответ.       Шанкс не мог перестать улыбаться, ему казалось, если он опустит уголки губ – то Багги умрет на месте. Умрет из-за Шанкса, потому, что тот вдруг перестал улыбаться.       Багги не чувствовал никакой боли, разве что легкое головокружение. Он уселся на кровати и принялся разматывать повязку; с узлом пришлось повозиться, но потом он просто решил его оторвать. Белые тонкие полосы были густо пропитаны красным, слипались друг с другом, прилипали к телу. Багги откинул ворох бинтов и уставился на свой живот.       – Мне это снилось, – с облегчением простонал он и шлепнулся на кровать, выбрасывая лишние мысли и совершенно забыв, что еще секунду назад держал в руках перепачканные красным бинты. – Почему ты сразу не сказал?       Шанкс с замиранием сердца поднялся с ящика и шагнул к кровати Багги.       – Не сказал ч…       Он не закончил и вытаращил глаза. Он ничего не видел. Он видел только мерно вздымающийся белый Баггин живот без единой царапины.       Шанкс рассмеялся и плюхнулся рядом, лягнув товарища, чтобы тот подвинулся.       Сердце Шанкса снова забилось птицей после того, как было разорвано на куски.