Сладкие Выходные

У Фёдора холодные руки и ледяные пальцы. Она касается их, легко проводит по сухим выпирающим костяшкам и думает, может ли быть правдой то, что она как-то прочла в одной книге. У людей с холодными руками на самом деле горячее сердце. Она могла бы размышлять об этом часами, перебирая чужие пальцы и обводя запястья, но Фёдор не любит этих прикосновений. Если уже на то пошло, Достоевский вообще ненавидит, когда его касаются, пусть даже и случайно. Хотя и маловероятно, что сердце его горячее ада, но Агата Кристи готова игнорировать это до того момента, как её собственная душа не замерзнет полностью. Пока она сама не задохнется от холода, прорвавшегося в её лёгкие. Фёдор играет ей. Крутит туда-сюда, как новой интересной игрушкой и никогда не разговаривает с ней просто так. Агате больно. Агате холодно. Агате страшно. Но она молчит и слабо улыбается, не собираясь ничего менять в их своей жизни. Рядом с Фёдором её душу оплетает лёд. В его присутствии она сама цепляет на плечи меховую шубку и кутается в нее плотнее, пытаясь согреться. Агате кажется, что изнутри её органы уже давно покрыты снегом и льдом. Ей чудится завывание метели и шорох сугробов. Достоевский только кривит тонкие бледные губы и отворачивается в сторону. Он уже знает, что можно не притворяться в её присутствии кем-то другим. Кем-то, кто может почувствовать хотя бы самую слабую эмоцию. Поэтому он просто молчит и смотрит в окно, пока Кристи расставляет на столике чашки и размешивает сахар серебряной ложкой. Они оба любят яблоки в карамели. Конечно, если вообще можно употребить подобное слово в адрес того, кто безразличен даже к собственной смерти. Яблоки сладкие. И тёплые. И ещё какие-то, но Агата не хочет в это вникать. Просто ей становится чуть теплее, когда на языке чувствуется горячая сладость. В такие моменты ей кажется, что это вовсе не яблоко, а чужое сердце. Первый признак помешательства. Она рыцарь. Честь для неё всё, а Достоевский — намного больше. И яблоки. И чай. С бергамотом и одной ложкой сахара. Если сама Агата — рыцарь, то её сущность — это такие моменты. Когда они оба, холодными руками берут тёплые чашки и с хрустом кусают яблоки. Вкусные. Тёплые. Сладкие. Такие настоящие. Яблоки для неё — это запретные плоды. Яблоки — это первородный грех. Достоевский — немного большее. Она готова принимать это так долго, как потребуется. Она готова жить с этим столько, сколько потребуется. Она готова…на все ради этой иллюзии близости. Ради чая и сладких тёплых яблок, которые удерживают её на тонкой грани между надеждой и смертью. Между её счастьем и Фёдором Достоевским. На самом деле Фёдор по-своему любит Агату. Он действительно наслаждается её присутствием, никогда не устанет наблюдать за её подвижным взглядом, пить с ней тёплый чай и много чего ещё. Пусть даже ему самому порой кажется, что все это глупо, но он готов ради неё на многое. Ведь так тоскливо, когда вокруг кроме пустоты есть только твои слишком громкие мысли. Когда Агата Кристи рядом — воздух теплеет. Она приносит в его жизнь что-то непонятное, сложное, но оттого только более интересное. Сложная загадка, которую нужно обязательно разгадать и получить в награду драгоценный приз. Достоевский знает, что Кристи принадлежит ему без остатка. Он знает это лучше чем она сама, и все же ему трудно понять, почему же тогда в душе растёт желание привязать её к себе ещё крепче. Он ждёт их совместных чаепитий, когда в мире не остаётся ничего, кроме их двоих и общего холода, который потихоньку отползает дальше и дальше. Пожалуй, можно сказать, что он считает Агату Кристи своей собственностью, которую надо хранить как зеницу ока. Яблоки для него — это тепло. Яблоки — противоположность одиночества. Агата Кристи — немного большее. Агата аккуратно ставит поднос на маленький кофейный столик и расставляет чашки. От чая поднимается горячий белый пар с привкусом бергамота, и от этого тепла становится легче. Фёдор уже тут как тут. Уселся на диван, укутался в плащ и внимательно следит за ней своими сиреневыми глазами, мурлыкая что-то на русском языке. — Что это? — она ставит перед ним чашку и садится напротив. Берет со стола яблоко и надкусывает, прикрывая глаза. Голос Достоевского, мягкий и тихий, оттдаётся у неё в ушах, клоня в сон, но она не собирается поддаваться этому ложному обещанию покоя. Слишком много раз она ошибалась и разрезала сердце о чужой обман. — Всего лишь стихи. — он кривит губы в неестественной усмешке. Агате холодно. — О чем? На самом деле Кристи не интересен их смысл. Ей всего лишь хочется слушать этот успокаивающий голос чуть дольше. — Обо всем. — Достоевский берет в руки чашку и сжимает бледными пальцами тонкий ободок. — Прелесть моего родного языка в том, что стихи могут длиться и длиться, не рассказывая ничего путного. — Но красиво. — И правда. Они медленно переговариваются, понемногу отпивая чай и уничтожая яблоки. Вязкая внутренняя тишина оплетает их руки, протягивается от одного сердца к другому. Агате холодно. Фёдору тепло. Он читает на память стихи, мурлыкает старые мелодии и говорит ей что-то невнятное по-русски, словно надеется, что она его понимает. Агате и правда кажется, что сейчас она может перевести всё это. До последнего слова. Но она только склоняет голову набок и, незаметно для себя, засыпает окончательно переставая бурчать Достоевскому ответы. Он улыбается. Слабо. Неправильно. Оставляет чай в сторону и поднимается с кресла, протягивая к Агате свои тонкие пальцы. Её кожа мягкая и очень теплая. Он осторожно оглаживает её скулы, проходится подушечкой мизинца по носу и неуверенно замирает у губ. Кажется, что если сейчас, когда она спит, он одолжит у неё немного тепла, она даже не проснется. Достоевский ничего не чувствует. Это невозможно. Ему просто холодно. Он склоняется над ней и легко целует в лоб. Почему-то руки подрагивают, а сердце неровно бьётся. Агата сонно улыбается и тянется ближе, словно и не чувствует холода его рта. Словно готова сама поделиться теплом. Фёдор Достоевский сходит с ума. Но не в одиночестве. Вовсе нет.