Прости меня, Гарри

Каждый раз ничего не меняется. Всё такие же белые коридоры, переполненные странными, зачастую пугающими картинами. С какого-то момента все картины стали казаться пугающими. Я несколько лет не могла вспомнить, с какого именно. Сейчас мне уже 14. Теперь я без труда могу прочитать все те слова, которые когда-то девятилетней, ещё не смыслящей ни в чём девочке озвучивал звонкий, но успокаивающий мужской голос. Голос, который иногда всё ещё приходит ко мне во снах, так естественно и привычно смеётся или без единого намёка на неискренность удивляется. Я так долго не могла вспомнить, кому же принадлежит этот голос, раз за разом сжимая в руке спрятанную от родителей зажигалку, хранящую в себе какое-то странное человеческое тепло. И вряд ли бы вспомнила, если бы выставка Гуэртены не возымела такой значительный успех. Галерея из-за этого осталась в нашем городе на постоянной основе. И я приходила сюда. Каждый год, в один и тот же день. Каждый раз чувствовала мурашки, пробегающие по спине, когда проходила мимо «Воплощения духа», нервно сглатывала, если встречалась взглядом с «Дамой в красном», не отводила глаз от «Смерти личности» до того момента, пока не оказывалась в другом помещении, словно боялась, что эти статуи вот-вот сдвинутся с места. Среди всех этих творений настоящего искусства мне всегда было неуютно, но тогда что тянуло меня в это здание раз за разом? Ха-ха, картина, меня тянула сюда картина. И вправду звучит совсем нелогично. Картина молодого человека с забавно уложенными фиолетовыми волосами, в необычном рваном плаще, который по каким-то причинам каждый раз вызывал у меня улыбку. Он спал на ложе из синих роз, спал спокойно, будто знал, что выполнил свой долг с честью и теперь может спокойно отдыхать, не волнуясь о том, что творится в мире. Я не уставала смотреть на это. Снова и снова, стараясь расшевелить что-то в своей голове. Иногда я разговаривала с ним, как бы глупо и безумно это ни смотрелось со стороны. Рассказывала о том, как прошёл год, как я учусь, какие книги читаю, какие планы строю на будущее. Настолько открыто я общалась только с бездушным холстом, исписанным разноцветными мазками, персонажем Гуэртены, которого, наверное, даже и в реальности-то не существует. Но я разговаривала с ним так, будто он был живым, будто только он мог понять и увидеть то, что другим людям во мне разглядеть не удавалось. Почему? Доходило до того, что я сама и спрашивала у него об этом, но, конечно же, в ответ мне было лишь свойственное для неодушевлённых объектов молчание. Так продолжалось до тех пор, пока я впервые не назвала его по имени. - Гарри. Это вышло настолько случайно, что я даже испугалась, от чего крепче сжала в кармане зажигалку. Неуверенно вытащила её, унимая дрожь в пальцах, а после вновь повторила: - Гарри... Гарри, ты слышишь? Я вспомнила. Я всё вспомнила. Вспомнила, как случайно наткнулась на тебя в том коридоре с устрашающей картиной. Вспомнила, как ты вскрикнул от «удивления» под мой тихий смех, когда картина начала плеваться. Вспомнила, как ты закрыл книгу, содержание которой явно не подходило для моего возраста. Вспомнила, как взволнован был твой голос, когда я теряла сознание после нашего побега от кучи оживших картин и статуй. Вспомнила, как сильно ты сжал мою руку, когда в той маленькой комнате выключили свет. Вспомнила, как подарил мне конфету, которую позже мне пришлось съесть, утирая грязным рукавом не желающие останавливаться слёзы, чтобы освободить место в кармане для этой самой зажигалки. Вспомнила, как звала тебя по имени, повторяла его, как на заезженной пластинке, когда ты внезапно упал. Вспомнила, как ты обещал сводить меня в кафе, чтобы попробовать макарон. Ты ведь обещал. Обещал, что мы пойдём туда вместе... - Знаешь, Гарри, я ведь так туда и не сходила. У меня нет друга, который пригласил бы меня туда. Уже давно нет. Может быть, я из-за этого сейчас сижу и разговариваю с картиной? С какого момента всё пошло не так? Когда я нашла тебя, разговаривающего с самим собой, в той комнате с «кроликами»? Когда между нами появились лозы «Цветка ревности»? Или ещё раньше, когда мы только встретились с Мэри? Почему всё обернулось именно так? Зачем ты тогда согласился отдать свою розу в обмен на мою?.. - Гарри, ты такой... Такой... Глупый! Глупый врун, вот ты кто! Ты всегда был таким пугливым, тогда с чего вдруг решил стать героем... Небольшие лужицы от слёз, которые остаются на полу, слишком сильно похожи на синие лепестки, собравшиеся вокруг безжизненной, но некогда такой красивой и яркой розы. В ушах звучит этот заботливый, но переполненный тоской тон, который всё твердит «Иди вперёд, Иб, иди вперёд...», я будто снова в той «Коробке с игрушками», стою перед тобой, пытаясь что-то сказать, но без толку - подступающие к горлу всхлипы не дают и звука произнести без дрожи в голосе. Пытаюсь обнять, на что ты тепло улыбаешься, как улыбаешься каждый раз, если стараешься поддержать меня, но я же вижу, что этим приношу тебе ещё больше боли, которой в держащемся на последнем издыхании теле хватает и без того. Прогоняешь меня вперёд, чтобы я не видела, как твои ноги окончательно перестанут тебя держать, а я всё не хочу уходить, всё держусь за руку и, наконец, начинаю кричать. Уже не помню, что именно, мне просто впервые за всю свою жизнь так сильно хотелось кричать. - С того момента я ненавижу картины и галереи, представляешь? Это чёртово место снилось мне в кошмарах, если не каждую ночь, то через раз. Но знаешь, иногда мне не хочется, чтобы эти сны кончались. Потому что только в них есть шанс вновь с тобой увидеться... Сколько часов мы бродили по тёмным коридорам? За какой промежуток времени ты успел занять столь сокровенное место в сердце маленькой девочки? Мы ведь совершенно не знали друг друга, были простыми посетителями выставки, оказавшимися в этом ужасном мире по чистой случайности. Но почему-то в том месте оказались мы двое, ни тот юноша, ломающий голову над смыслом очередной абстрактной картины, ни та старушка, сквозь линзы очков рассматривающая «Бездну глубины», а именно мы, Иб и Гарри, которым было суждено распрощаться со спокойной жизнью после одного похода в галерею. Может, судьба свела нас не просто так? Может, она знала, что только мы смогли бы пережить это вместе. Вместе, слышишь? От того, что выбралась я одна, стало только хуже. Тот мир, что мы увидели по ту сторону картины… Иногда мне кажется, будто он всё это время жил во мне, обустраивая своё уютное гнездо в голове, заражая мысли своей отвратительной безысходностью. Я больше не могу спокойно смотреть на портреты, не могу восхищаться тем, что все вокруг называют красивым. И люди здесь тоже стали будто… нарисованными. - Гарри, мне… М-мне страшно. Я знаю, что я уже не ребёнок, я перестала им быть ещё в тот день, когда здесь появился этот «Забытый портрет». Но я всё равно боюсь. Я чувствую одиночество так, словно оно идёт за мной по пятам и гадко усмехается. Один раз я даже услышала лишний шаг, когда резко остановилась… И с каждым днём, с тех пор, как я вспомнила, я всё меньше чувствую разницу между истинным и поддельным мирами. Я напугана. Осознанием ли того, что в этом мире я осталась совсем одна, или же догадкой о том, что начинаю сходить с ума - я правда не знаю. Мне просто хочется, чтобы ты перестал быть молчаливым полотном, что только и может висеть на стене да приманивать взгляд посетителей. Мне хочется, чтобы ты проснулся, сказал, что всё в порядке, и мы сможем выбраться из этого сумасшедшего мира оживших картин и нарисованных людей. Мне хочется, чтобы ты рассмеялся, испугался, разозлился, да хоть что-нибудь! Что-нибудь, что показало бы, что ты жив, что рядом со мной есть ты – единственный, кого я считаю настоящим. Мне так этого хочется, однако вместе с тем я понимаю, что этому уже никогда не бывать. Из-за меня, моей глупости и невнимательности, ты застрял в этой позолоченной раме, обречённый на вечный сон среди лепестков синих роз, которые наверняка тебе уже ненавистны. - П-прости, Гарри, мне т-так жаль! Я снова плачу. Громко и открыто, не пытаясь сдержать того, что пряталось в закоулках памяти пять лет, с момента моего первого посещения этой проклятой выставки. И лишь через некоторое время замечаю, что никто не спешит меня успокаивать и спрашивать, что случилось с юной леди, уже примерно двадцать минут сверлившей взглядом одну и ту же картину. Звон разбившейся о кафельный пол слезы смешивается с тем неприятным звуком, который обычно сопровождает сгоревшую проводку. Из-за этого воздух в лёгких заканчивается быстрее, чем я успеваю понять, что происходит. Неестественно алые глаза, полученные мною от матери, обводят взглядом галерею, стараясь заметить хоть одну «живую» душу. Пусто и темно. Но света достаточно, чтобы разглядеть появившуюся под заветной картиной надпись. «Не плачь, Иб, я же обещал, что всё будет хорошо. Я больше не оставлю тебя. Хочешь пойти со мной? Ну же, идём, Иб, я покажу тебе секретное место…»