Не оставляй меня

      — Энн, — девушка чуть вздрагивает, разбуженная прикосновением крепкой руки к плечу.       — Мистер Барнум? — она оборачивается, и Финеас не узнает её: исхудавшее лицо с тёмными следами усталости под глазами придают этому милому созданию слишком болезненный вид.       — Энн, пойди и отдохни. Тебе нужно поспать, хоть немного. А я пока посижу с ним, — шепчет он тихо, боясь разбудить кого-нибудь из немногочисленных пациентов, лежащих чуть поодаль.       Девушка бросает еще один, нерешительный, взгляд на всё ещё тёмное от гари лицо и, легко сжав руку Филиппа, медленно поднимается с больничной койки. Барнум берёт её за плечи, улыбаясь одной из сотен своих самых приятных и ободряющих улыбок. Такая улыбка смертельно больного могла убедить в том, что он уже почти здоров, что уж говорить о маленькой гимнастке, с замиранием сердца ожидающей, когда Филлип Карлайл, наконец, откроет глаза.       Энн порывисто бросается и обнимает Барнума, не в силах скрыть уже давно просящихся наружу слёз. Финеас прижимает к себе дрожащее в беззвучных рыданиях тонкое, легкое тело, гладит крупными теплыми ладонями по волосам, склоняется к уху, шепча что-то о том, что он очнётся, обязательно очнётся.       — Всё будет хорошо, Энн, — чуть отстранив от себя девушку, он стирает ладонями мокрые дорожки слёз, оставшиеся на исхудавших щеках. Он врёт, обманывает, но впервые в жизни ему так сильно хочется поверить в собственную ложь. — Всё обязательно будет хорошо.       Оставив кроткий, утешающий поцелуй на её лбу, он улыбается ей вновь и отпускает. Ей нужно пойти и отдохнуть, обязательно. А он… А он пока побудет рядом с ним.       Барнум провожает девушку, что медленными шагами, утирая слёзы и периодически оборачиваясь, уходит прочь по коридору, меж десятка других больничных коек. Он провожает её взглядом до тех пор, пока она не скрывается за поворотом.       В больничном крыле тихо. Поздняя ночь, газовые лампы горят еле слышно. Барнума сюда пустили лишь благодаря его непреодолимому обаянию и умению убеждать. Да если бы и не пустили, он бы пробрался сюда каким-нибудь другим способом. Он бы нашёл. Кажется, дежурный врач увидел в его глазах эту уверенность, поэтому нехотя, но всё же пропустил.       Отсчитывая удары сердца, Финеас выдыхает, и улыбка медленно растворяется на губах. Он неслышно опускается на хлипкий стул рядом с койкой, теребит в руках старый шарф, как какой-то мальчишка, не решаясь поднять взгляда на Филлипа. Его губы приоткрываются и вновь смыкаются, когда он не знает, что сказать, с чего начать, да и стоит ли? Карлайл не слышит его, так зачем?       — Здравствуй, Филлип, — еле слышно произносит Барнум, поднимая глаза на лежащего неподвижно Карлайла. Если бы он очнулся именно в эту секунду и поймал направленный на него взгляд, то понял бы всё. Всё и сразу, и никаких лишних слов, но Филлип неподвижен, а Финеас выдыхает. Тяжело и хрипло. — Я вернулся.       Барнум усмехается, накручивая шарф на обожженную руку, расцарапанную огнём, в мгновение перекинувшимся с горящих досок, которые Финеас раскидывал, пытаясь освободить Филлипа.       — Мы так и не поздоровались толком, — голос глух и печален, никто бы не поверил, что он может принадлежать бесконечно веселому и жизнерадостному Барнуму. — Не так я представлял своё возвращение… А знаешь, как?       Конечно же, он не ответит. Но Финеас пришёл не для того, чтобы услышать ответы. Когда-то вопросов у него было слишком много, но на все он ответил в одно единственное мгновение. В то самое мгновение, когда позабыв страх, оставив жену, дочерей, сломя голову, ворвался в горящий ад, который когда-то носил имя его цирка, чтобы либо спасти Филлипа, либо погибнуть там вместе с ним.       — Я думал успеть на выступление. Взять экипаж от вокзала, домчаться до цирка, зайти неслышно, никем незамеченным пройти внутрь, остановиться в центральном проходе между трибунами, скрыться в тени, чтобы вдоволь понаблюдать за тобой. Я хотел со стороны увидеть тебя на арене. Хотел увидеть блеск во взгляде, которым сам когда-то окидывал публику, хотел насладиться торжествующей, азартной улыбкой, той самой, какой сам улыбался зрителям каждое шоу. Я хотел увидеть, как ты блистаешь на сцене.       Финеас не заметил, как губы его изогнулись в мечтательной полуулыбке, а перед глазами появилась освещенная, сверкающая всеми огнями арена, и Филлип в окружении труппы, в красном камзоле, самый яркий, самый заметный, самый прекрасный. Дыхание сбито, грудь поднимается быстро, сквозь сияющую улыбку он ловит такой необходимый воздух. А люди стоят на трибунах и рукоплещут. Рукоплещут шоу, а сам Барнум аплодирует одному лишь Филлипу. Его Филлипу.       Лежащий на больничной койке Карлайл сейчас — полная противоположность яркому наваждению. Финеас несмело протягивает руку, чтобы самыми кончиками пальцем дотронуться до измазанной гарью скулы, чтобы убедиться, насколько ужасно то, что происходит на самом деле.       — Но всё пошло совсем не так, как я представлял. Совсем не так… — он качает головой, нехотя отнимая руку. — Ты еще не знаешь, но цирк сгорел полностью, ничего не осталось. Сплошное пепелище. Ничего не успели спасти.       В глазах Барнума нет ни грусти, ни боли, одно лишь разочарование и смирение.       — Еще один мой проект… Прогорел, — он горько усмехается неуместной шутке. — Джен… Мисс Линд, — он поправляется, словно Филлип действительно слышит его, — она прервала турне раньше, чем оно успело окупиться. А после пожара банк очень обеспокоился о данной мне ссуде, оно и понятно.       Финеас касается руки Карлайла, словно ища, прося поддержки, он осторожно сжимает такие теплые пальцы. Кажется, Филлип вот-вот сожмёт руку Барнума в ответ. Но только лишь кажется.       — Я разорён, Филлип, окончательно и решительно разорён, — губы изгибаются всё в той же горькой усмешке. — Боюсь, теперь я не смогу выплачивать тебе твои десять процентов. Пойму, если ты захочешь разорвать договор.       Финеас смотрит на помощника и друга, и лицо его искажает гримаса боли. Искренней и невыносимой боли. Он не замечает, как крепче сжимает пальцы Филлипа.       — У меня не осталось ничего. Мисс Линд слишком эффектно закончила последнее выступление со мной… Черити ушла и забрала дочек, а банк забрал наш дом, — голос Финеаса всё тише и глуше, он поднимает руку Филлипа аккуратно к своим сухим, обветренным губам. Касается незабинтованных пальцев кротко, осторожно и нерешительно.       — Я потерял всё, что только мог потерять. Кроме… — свободной рукой он касается щеки Карлайла, пусть сомневаясь, но не в силах не касаться. — Кроме тебя. Судьба забрала у меня всё, что было мне дорого, кроме одного. Она оставила мне тебя. Филипп…       Голос предательски срывается. Верить, как и раньше верить в собственный обман, в собственную ложь. О том, что всё будет хорошо, о том, что они еще создадут тот самый мир из своих снов, который смогут назвать своим. Верить, ни за что не прекращать верить.       — Не оставляй меня, Филлип. Всё это, всё, что случилось с тобой — моя вина. Я не прошу прощения, но умоляю. Вернись и не оставляй. Я всё знаю про Энн, я вижу, как сильно она любит тебя, и еще лучше вижу, что это взаимно. Вернись и будь счастлив. Этого мне будет достаточно, — подушечки пальцев следуют от щеки к волосам, поправляя их аккуратно.       — Всё, что я хочу, это видеть тебя счастливым. Я знал, что со мной, в моём шоу ты будешь счастливее, чем мог быть в своих надменных высших обществах. Поэтому сейчас, когда у меня остался только ты, я хочу увидеть, как улыбками и радостью вновь наполнится твоя жизнь. О большем я не смею просить.       Лучи рассветного солнца касаются плеча потерявшего счет времени Финеаса. Он, наконец, отрывает взгляд от Филлипа, оглядывается, видя, что утро медленно, но уверенно вступает в свои права. Скоро начнется обход. Ему пора.       Подгоняемый наступающим рассветом, осмелевший от страха не успеть, Барнум порывисто подается вперёд и приникает заботливым, почти отеческим поцелуем к переносице, напоследок сжимая тёплую руку. Оторвавшись, он бросает последний взгляд на Филиппа и встает, всё ещё чуть касаясь пальцев.       Пальцев, которые в эту секунду сжимаются на его собственных.       — Десять процентов, — тихий, еле различимый голос заставляет Финеаса остановиться, — слишком мало для счастья, не находишь?       Не веря собственным ушам, расплываясь в неуверенной, сомневающейся улыбке, Барнум оборачивается и встречается с уставшим, еще немного мутным взглядом светло-голубых глаз.       — Филлип… — Финеас сам не узнает свой вдруг охрипший голос.       — Хочешь видеть меня счастливым — придётся дать чуть больше, чем десять процентов, — болезненная гримаса на молодом и красивом лице рассеивается, когда губы Карлайла изгибаются в подобии улыбки.       — Всё, что захочешь, — не думая, шепчет Барнум, присаживаясь обратно.       — Это ведь был ты, да? Тогда, в пожаре… я видел тебя, да? — Филлип касается ожогов на крепкой руке, а Финеас рассеянно кивает. — Ты был последним, что я видел перед тем, как вокруг стало темно.       Барнум продолжает сжимать израненные пальцы, гадая про себя, как многое из того, что он говорил, Филлип услышал, и как многое понял.       — Тебе нужно отдохнуть. Не трать силы, — почти шепчет Финеас, наклоняясь чуть ближе, пытаясь заставить себя встать и уйти, но потакая своему желанию провести наедине еще пару мгновений.       — Постой. Ещё одно. А то вдруг ты уедешь в турне с очередным соловьём, и я не успею, — Филлип почти смеется, еле слышно, пожатием руки прося придвинуться чуть ближе. Ему ещё сложно говорить громко. Барнум наклоняется сильнее, оказываясь совсем близко, чувствуя на коже неровное, поверхностное дыхание.       — Если бы всё вернулось назад, — шепчет Филлип, прикрывая глаза, — И ты снова предложил мне пойти с тобой… — тихий смешок. — Я бы согласился и на семь процентов. Только бы с тобой.       В ложь и обман Финеас Барнум всегда верил легче, чем в правду. Поэтому долго сомневался сам в себе, когда в искреннем, настоящем порыве, приник к губам Филлипа, и перестал верить окончательно, когда почувствовал ответ.       — Отдыхай, мой мальчик, — произносит Финеас, оставляя еще один короткий поцелуй на губах. — И постарайся проснуться, когда Энн будет здесь. Она очень волнуется.       — Знаешь, я всё же буду счастлив. Пожалуй, да. Но только при одном условии… — Филлип прикрывает глаза, шепча сонно и еле различимо, — не оставляй меня, Барнум.