Янтарь

Вся сознательная жизнь спортсмена Сергея Белова определялась режимом. В детстве режим заставлял его вскакивать по звонку будильника, когда родители ещё спали, и выходить на пробежку в любую погоду, отказываться от редких, а потому ещё более желанных пирожных и конфет, и старательно давиться кислым творогом, полезным для костей. Ради режима приходилось отмахиваться от друзей, которые звали в кино на фильм про разведчиков, и откладывать в сторону интересную книгу, если пришло время ложиться спать – чтобы назавтра снова вскочить по будильнику на пробежку. В более старшем возрасте режим вынудил его поселиться на тренировочной базе, месяцами не видя родных, заставил отложить личную жизнь на неопределённое «потом», потому что на знакомства и свидания банально не было времени, и велел молча терпеть тупой формализм бюрократов-чиновников, чтобы разрешили выехать на соревнования за границу. Первой мыслью при встрече Сергея с Модестасом Паулаускасом было осознание, что литовец выглядит как воплощённое нарушение любого режима – взрывной, непокорный, но при этом неуловимо притягательный. Солнечный, как первый весенний одуванчик, жгучий, как крапива, пьянящий, как мидус – горько-сладкий напиток его родины. От него так же подкашивались ноги, и он заставлял совершать глупости. В словарном запасе Паулаускаса, представленном богатством двух языков, литовского и русского, слова «нельзя» не существовало как явления – чаще всего оно успешно заменялось громоздкой, но ёмкой фразой «если тренер не видит, то можно, а даже если видит и запрещает, но очень хочется – то немножко всё равно можно». Неоднократно бывая с командой в Вильнюсе, Сергею приходилось своими глазами видеть, как местные болельщики буквально носят своего национального героя на руках и чуть ли не заливают выпивкой, а толпы девиц только и ждут момента, чтобы повиснуть у Модестаса на локте – выше они, как правило, не доставали даже на каблуках. И, разумеется, деля с Паулаускасом комнату, Белов прекрасно знал, насколько поздно тот иногда возвращается на базу, но утром неизменно вскакивает первым, свеженький, как огурчик, и мчится на пробежку, попутно успевая огрызаться на тренера и поддевать новичков. Попытки высказать Модестасу всё, что Сергей думает о его нарушениях режима, привели лишь к тому, что в очередной загул литовец стал настойчиво зазывать его с собой, предполагая, должно быть, что товарищ по команде ему просто завидует. Белов лишь на секунду поднял глаза на почему-то нервно переминавшегося на пороге Модестаса, после чего снова уткнулся в томик стихов Вознесенского. Не дождавшись вербального ответа, Паулаускас презрительно фыркнул, развернулся на каблуках и хотел было демонстративно хлопнуть дверью, но вовремя вспомнил, что при уходе в самовольные отлучки шуметь нежелательно, и мягко притворил дверное полотно, после чего беззвучно прокрался по коридору. А той же ночью Сергей проснулся от ощущения, что ему кто-то дышит в лицо. Протянув руку, он ощупал высокую скулу Модестаса. - Случилось что? – спросил он, непроизвольно садясь в постели. - Тихо ты, - литовец сидел на полу у изголовья его койки и, на удивление, от него даже не пахло спиртным – только каким-то незнакомым одеколоном. - Модя, ложись спать, - миролюбиво предложил Сергей. Модестас приподнялся и попытался влезть к нему под одеяло, но Сергей удержал его за плечи: - Не сюда. Вон туда, там твоя кровать. - Сам знаю, - отозвался Модестас и независимо дёрнул плечом, стряхивая его руку. Утром оба делали вид, что и думать забыли об этом нелепом ночном происшествии. Или ещё лучше – что его и вовсе не было. Показалось. Приснилось.

***

Матч между ЦСКА и «Жальгирисом», завершившийся победой литовцев на своём поле, был последним в сезоне для обеих команд, а до сборов на Чемпионат мира оставалась неделя, поэтому Сергей охотно принял предложение Модестаса съездить вдвоём на Куршскую косу на пару дней. Балтийская вода накрывала обжигающим холодом, купальный сезон ещё не начался, а песчаный берег был пуст, как необитаемая планета. Зато солнце палило вовсю, высвечивая на линии прилива сияющие блики. - Янтарь, - Паулаускас наклонился, подобрал горсть песка и медленно ссыпал его обратно, просеивая сквозь пальцы. На ладони остался маленький, гладкий, медового цвета камешек. – После шторма здесь ещё никого не было, мы с тобой первые, поэтому всё, что найдём, наше. - Они драгоценные? – скользнув кончиками пальцев по ладони Модестаса, Сергей взял кусочек янтаря и попытался посмотреть сквозь него на просвет. - Только как память, - усмехнулся литовец. – Это даже не камень, просто застывшая сосновая смола. За много лет затвердела. Как мозоли от мяча у тебя на руках. - Ложись, позагорай, - предложил Модестас, сбросив с плеча спортивную сумку и расстелив на песке махровое полотенце, огромное, как целая простыня. – Или обгореть боишься, бледнолицый? - Я лучше позже, пока янтарь поищу, - не раздеваясь, Белов зашагал по краю прилива. Обратно он вернулся где-то через полчаса. - Много нашёл? - лениво окликнул его растянувшийся на полотенце Модестас. Сергей молча опустился рядом и высыпал горсть закаменевших кусочков смолы на обнажённую грудь Паулаускаса, мысленно проговаривая то, что никогда не повторит вслух: вот этот – такого же цвета, как твои глаза, этот – как волосы, этот – точь-в-точь твоя зацелованная солнцем кожа… - А у меня один, зато самый ценный, - Модестас ощупью нашёл ладонь Сергея и вложил в неё крупный, выглаженный морем кусок янтаря с виднеющейся в глубине мухой. – Такие редко попадаются, обычно из них делают дорогие украшения. А это я в тебе застрял.

***

Победа над югославами в финале Чемпионата Европы тяжело далась не только Сергею, но и всей команде. Казалось, у ребят не осталось сил даже на то, чтобы порадоваться победе – все устало набились в душ, только Белов остался лежать на скамейке, головой на коленях Паулаускаса. - Как нога? – Сергей даже не посчитал нужным отвечать на дурацкий риторический вопрос, только попросил: - Бинт достань. Модестас подтянул к себе сумку Сергея и принялся рыться в ней в поисках эластичного бинта. И вдруг напрягся всем телом – Белов, ощутив это буквально затылком, на секунду отвлёкся от пульсирующей боли и открыл глаза. Паулаускас, не моргая, уставился на вытащенный из сумки Сергея кусок янтаря. - Я бинт просил! – прикрикнул Белов, резко садясь на скамейке и выхватывая камень из руки литовца. - Не видел я там никакого бинта! – сердито сверкнул глазами Паулаускас. Проследив, как Сергей торопливо прячет янтарь во внутренний карман сумки, он непривычно тихим голосом спросил: - Это тот самый? Сергей молча попытался подняться, но в колено стрельнула боль, и он, коротко втянув воздух сквозь зубы, оперся рукой о бедро друга. Тот неуверенно накрыл его пальцы своими, но Белов, вполне осознавая и двусмысленность этой позы, и то, что в раздевалку в любой момент мог кто-то войти, поторопился убрать руку. Ладонь потом весь вечер горела так, будто под ней всё ещё вздрагивали сильные разгорячённые мышцы Модестаса.

***

Кажется, это называлось «дежавю». Это уже было с ними когда-то раньше – Сергей старательно вглядывался в книгу, с той лишь разницей, что теперь почему-то держал её вверх ногами. А Модестас снова неловко топтался на пороге, только происходило это уже не на тренировочной базе, а в Олимпийской деревне в Мюнхене. И Паулаускас не в ночной загул собирался, а сбежать навсегда на Запад. И на этот раз, если бы его поймали, то тренерским выговором последствия бы далеко не ограничились. - Хоть одну причину назови, почему я не должен этого делать! – шипел, как змея, Паулаускас, памятуя о докторе-КГБшнике за стеной. - Родина. Команда. Тренер, который за нас впрягается, - монотонно перечислил Белов. Судя по бешеным глазам Модестаса, ни одна из названных причин не была той единственной, о которой он действительно хотел бы услышать. - Я вам не нужен, вы с американцами и без меня прекрасно справитесь! – надрывно прошептал Модестас, но Сергей не поддался на шантаж: - Нужен. Но если другого выхода не будет, то и без тебя справимся. Хлопнуть дверью и на этот раз не удалось – вся скопившаяся ярость застыла во взгляде Паулаускаса. И в его отчаянной ругани, когда, внезапно появившись на финальной игре, он был усажен тренером на скамейку запасных. Сергей ему ничего не сказал. То есть про неудавшийся побег не сказал – какими-то словами они обменялись в ходе игры, и поздравление с победой пробормотал, и скомканную благодарность, когда Модестас тащил его на себе, как раненого с поля боя. Впрочем, почему как… Но когда после всех банкетов и торжественных речей они остались в номере вдвоём, Белов не сдержался: - Иностранец нас ангажирует на танец, - задумчиво произнёс он, снимая руку с плеча Паулаускаса, на которое так и опирался – то ли потому, что это действительно было необходимо из-за всё ещё ноющего колена, то ли просто хотел убедиться, что тот действительно рядом, не исчез. - Я, дурак, из-за тебя, дурака, вернулся! – вспылил Модестас. – А ты теперь всю оставшуюся жизнь будешь иностранцем обзываться? - Не только из-за меня, ещё ты родину любишь, - предположил Сергей. - Видал я эту родину… две недели в году, - поморщился Модестас. – Тренировочная база – моя родина, - пряча глаза, прошептал он. – И команда. И тренер. И ты. - Поцеловал бы, раз такие дела, - в шутку предложил Сергей. А может быть, и не в шутку – он просто словами не мог описать, насколько был рад, что Модестас никуда не уехал, и что в итоге они всё же справились – вместе. Не только с американцами, а вообще… В отличие от него, Паулаускас себя раздумьями не утруждал. И поцеловал его совсем не так, как подсознательно ожидал Сергей – троекратно по русскому обычаю, как товарищ Брежнев товарища Громыко, - а как-то совсем странно и дико, будто пытаясь связать их языки вместе морским узлом без помощи рук. Несколько секунд Белов окаменело позволял Модестасу делать это с собой, но потом отстранился. - Пойдём спать, - предложил он. – Завтра вставать рано. Режим.

***

Высокий мужчина с посеребрёнными висками, слегка прихрамывая, поднимался на трибуну спорткомплекса ЦСКА. Внизу на площадке, разбившись на две команды, тренировались игроки. Один из них, в майке под номером 5, ловко обвёл соперников и забросил мяч в корзину. Незамедлительно последовал резкий свисток и окрик тренера: - Паулаускас! Сколько можно повторять, следи за партнёром! Этот бросок не засчитан! - Что на этот раз не так, ведь я забросил трёхочковый! – возмущался молодой баскетболист, тем не менее послушно возвращаясь на изначальную позицию. - Реальные противники тебя бы сбили на взлёте. Ты не один на площадке, нужно играть всей командой, - пояснил тренер, расставляя игроков в нужном порядке. Сергей Александрович Белов молча наблюдал с трибуны за сыном Модестаса Паулаускаса, недавно принятым во второй состав ЦСКА на позицию лёгкого форварда. Нериус необычайно походил на своего отца - и внешне, и стилем игры. Неудивительно, что он захотел играть под пятым номером – в честь него же. Сергей смотрел на игрока, таким знакомым движением головы откидывавшего назад солнечно-янтарные волосы, - и будто снова переносился туда, где оба они с Модестасом были молоды и полны сил, где могли так же легко и быстро носиться по площадке с мячом, где понимали друг друга с полувзгляда и полувздоха. Вечерами он переносил ожившие в памяти картины на бумагу, создавая книгу о команде, которая в те далёкие годы смогла совершить невозможное. Белов не привык врать, поэтому в книге не написал ни слова неправды. Просто он не стал рассказывать ВСЕЙ правды о своём друге Модестасе Паулаускасе. Никого это не касалось, кроме них двоих. А о лежащем на полке в шкафу куске янтаря с застывшей внутри мухой упоминать было и вовсе незачем.