Письмо

      Её больше нет. И она больше не придёт. Всё, что от неё осталось, созданное её же рукой — только это письмо. Грета вздрогнула — за её горем она забыла, с какой силой может бить волна об окна. Вся её душа так же вздымалась и рвалась к небу — к ней, невинной и беззащитной Кристин, Грета билась в облака, но лучи белого солнца, пронзая кинжалом её грудь, низвергают обратно на землю, к жестокой реальности. А падать очень больно, особенно, когда всё твоё существо это сплошь комок из оголённых нервов.       Её больше нет. Всего три слова перечёркивают всю жизнь Греты и делают её бессмысленной. Но не это ужасно — она была виновна в её смерти, без права на оправдание и сожаление.       Нет, Грета не плачет. Не плакала она и тогда, когда холодное, пропитанное солью тело вынесли на чёрный мокрый песок, и когда она распознала в девушке свою родную сестру, пропавшую несколько дней назад. Голубой горизонт был беспощаден — природа торжествовала, вместо того, чтобы носить траур. Мёртвой Кристин казалась ещё более похожей на ребёнка. Спящего, болезненно-бледного ребёнка, которого не хотелось будить, нет. Хотелось только накрыть одеялом и поцеловать её в лоб, так, чтобы она не проснулась. Грета не ведала, что вместо лба она коснулась синих губ девочки. Даже дно океана, даже космический вакуум не может быть таким холодным, как её губы. Грета положила едва дрожащую ладонь на грудь Кристин. Не дышит. Жёлтое платье полиняло окончательно. В её волосах много тины и ила. А ногти на пальцах изгрызены до основания. Значит, она проснулась, но было уже поздно — она была далеко от берега. А луна на небе была так далеко, и она не могла ей ничем помочь. Ничего не могла сделать и Грета, напрасно пытающаяся теперь уловить пульс. Она приподняла её веки и, увидев в них немой крик о помощи и ужас, поспешно закрыла их. Навеки.       Кристин стала как не своя после смерти отца. Её тянуло к морю, а море это чувствовало и завлекало её в ловушку, чтобы стать её же могилой. Правы, значит, были рыбаки, что их отца унесло штормом в море, далеко-далеко от дома. Унесло и Кристин, но она шла на это не по своей воле, а по зову моря. Оно загипнотизировало её. Но Грета могла это пресечь, в её силах было сделать всё, чтобы страдавшая лунатизмом сестра не угодила в эти зелёные беспощадные лапы. Она могла запирать двери, и она это делала. Но что случилось в тот вечер, почему двери оказались открыты?       Она могла, наконец, избавиться от лодки, но не хотела приносить в жертву прелесть полночных прогулок по воде вместе с Кристин. Только она и Грета, и молчаливые камни под толщей прозрачной воды. Каждую безлунную ночь они лежали в лодке подле друг друга и шептались о своих чувствах, пока очарованные их разговором волны медленно тянули их к горизонту. А потом Грета и Кристин гребли обратно, чтобы продолжить беседу рядом с другой стихией — стихией огня в домашней печке. Горячий шоколад, одеяла и тепло их тел. Они были друг у друга как на ладони. А теперь от преданной ныне земле Кристин осталось только это письмо.       Извлекая его из помятого конверта, Грета уронила что-то себе на юбку. Сухие лепестки ледникового мака. Они похожи на крылья мотылька, сбрызнутые пыльцой. И ниточка с медной пуговкой. Эта пуговка была на старом жилете отца. Когда-то он попросил девочек пришить её, но Кристин, надув губы, спрятала её у себя, а спустя какое-то время после пропажи отца, она нанизала пуговку на нить и повесила себе на шею.       Её погубил нездоровый эгоизм и ревность Греты к морю. Кристин только о нём и трещала, если вообще открывала рот. Но она ни разу не говорила о ней, о Грете, ни разу не говорила, как она ей дорога. Та же, прижавшись порой к ней, слышала, как под грудной клеткой захлёбывалось в чувствах горячее сердечко Кристин. Её ответная привязанность была для Греты жемчужиной, скрытой в раковине. Которую она так и не раскрыла. Или раскрыла?..       На столе лежало это письмо, и горела невыключенная лампа. Мог ли лунатик написать письмо? Грета не сомневалась — Кристин могла. И эта пуговка, и эти лепестки мака — самое дорогое, что было у неё, Кристин отдала Грете. А ещё два слова, сиротливо темневшие на белизне листка, как синие прожилки в облаках:

FYRIRGEFÐU MÉR*

      Кто-то вздохнул. Грета в ужасе оглянулась, но комната была пуста. И снова вздох, но уже за затылком. Норвежка повернулась к окну и замерла: она. Она стояла за окном.