Это не твоя вина

я буду тонкой нитью на твоем запястье не снимай меня, не позволяй упасть мне Говорят, когда Чехова уводили, он улыбался очень смущенно, будто извиняясь за что-то. МакКой не видел сам, но картинка в мозгу рисовалась очень четкая, словно кадр из кинофильма. Умиление всего корабля, Паша Чехов, на чьем бледном от страха лице выделялись только яркие серые глаза, оборачивался, улыбаясь. Страха он не скрывал, но и не показывал. Выдавали только чуть дрожащие губы. Но вряд ли бы нашелся тот, кто посмел бы его осудить. – Надеюсь, они меня сразу убьют, – сказал он, когда согласился на это. Но если бы они хотели убивать, убили бы всех – корабль вблизи их планеты был беспрекословным пленником вместе со всеми его обитателями. Самого молодого требовали для чего-то другого. И никто не хотел думать для чего. Спок высказал было предположение об экспериментах по скрещиванию видов, но Кирк заткнул его быстрее, чем он успел продолжить, потому что доктора едва успели удержать в попытке разбить нос старпому. После этого МакКоя заперли в камеру – это единственное помещение, где помимо магнитного был обычный замок, и откуда он не мог не вырваться. Последние часы Чехова на корабле Леонард проводит за решеткой, словно рецидивист. Потому что не может поступить как все. Не может признать, что одна жизнь в обмен на четыре сотни – это не такой плохой расчет. Не может смириться с тем, что они перепробовали все, и это был единственный выход. Когда его выпускают, он вспоминает старый рассказ про лето в один день и девочку, которую забыли в чулане. Лета она так и не увидела. Ассоциация ложится так легко и так болезненно, что не нет сил даже вздохнуть. Ни солнца, ни тепла в его жизни больше просто нет. Кирк хочет прервать миссию, но командование Звездного Флота только закрывает планету от посещений и дает Кирку категорический отказ, так и не поняв, чем Чехов отличается от любого другого погибшего члена экипажа. МакКой уже не помнит, когда последний раз разговаривал с кем-нибудь не по работе. Он не собирается становиться затворником или уходить в себя, но говорить с ними всеми ему не о чем. – У нас не было выбора, Боунс, – повторяет Кирк не в первый раз. – Если бы требовали ребенка, Джим? Ты бы отдал им ребенка? Это не твоя вина. Это написано на клочке бумаги, который Чехов передал ему через Кристину. Теперь это единственное, что заставляет МакКоя не сходить с ума, а планировать план по спасению. – Не получится, – говорит Спок. Планета глушит всю электронику в радиусе нескольких десятков километров. Невозможно прийти незамеченным. Невозможно уйти не отпущенным. Не получится. Наверное, Спока следует слушаться, вряд ли есть кто-то умнее него на этом корабле. Теперь. Но МакКой не верит. Если Джим позабыл о том, что беспроигрышных сценариев не бывает, то он докажет ему обратное. Он связывается с самыми успешными студентами-однокурсниками Чехова. Они легко идут на контакт. Объявленная Федерацией запрещенная планета для них как запретный плод, и МакКой щедро выдает им всю информацию, к которой у него, как у старшего офицера, есть доступ. Они долго изучают документы и наконец подбирают для путешествия одноместный корабль с системой работы на солнечных батареях. Давно забытый экспонат, раритетный и дорогой. Из следующей увольнительной МакКой не возвращается. Он игнорирует сигналы коммуникатора и падда до тех пор, пока они еще могут его догнать. А потом сообщения просто не доходят. Кирк, Спок, Кристина и остальные. Они точно знают, что он собирается делать. Но это не их дорога. Планета из маленького иллюминатора выглядит почти как Земля, чуть-чуть темнее – меньше воды и чуть ниже процент кислорода, но его концентрации достаточно для дыхания человека. Электроника не отключается – выпускники не ошиблись. Но он чувствует, что такой большой прорехи в системе безопасности быть не может. И он не ошибается. В верхних слоях атмосферы одинокий челнок становится легкой добычей, и на поверхности МакКоя ждут десять особей. Они совсем не такие, какими представлялись на основе односторонней аудио-связи. МакКой не видит их лиц и даже не понимает, где теоретически у них рот или какие-либо средства коммуникации. Они издают вибрации, и, благодаря универсальному переводчику, доктор понимает их. – Человек, – говорит один из них. – Зачем вы здесь? – интересуется второй. – Павел Чехов, – отвечает МакКой. Он знает, что телепатическая сеть покрывает всю планету. Они раскачиваются друг другу в такт – проверяют, узнают, ищут. Затем успокаиваются. – Кто вы ему? Они говорят между собой, что он не нужен им, и спорят, стоит ли убить его сразу. Им чужда излишняя жестокость – поэтому они просили всего одного человека с корабля, но доктора отпускать они вряд ли намерены. МакКой безоружен. Фазер отобрали сразу. Но они все-таки не трогают его, и он надеется, это означает, что Чехов еще жив. Когда он наконец видит Павла, оправданная надежда кажется самым большим кошмаром. Чехов почти прозрачный. Аппарат, поддерживающий в нем жизнь и постоянное бодрствование, не издает ни звука, но переливается разноцветными лампочками. Чехов похож на гигантскую бабочку, препарированную на столе коллекционера. МакКой понимает, что они способны много лет держать его здесь в таком состоянии. Поэтому им был нужен самый молодой. Чехов выглядит почти безжизненным. – Паша, – доктор касается кудряшек, которые отросли и теперь не вьются мелкими барашками. Чехов открывает глаза и болезненно морщится. – Я просил – не его, – говорит он, моргая. Аппарат оживает, записывая показания. Спок бы расстроился, узнав, что его догадка не оправдалась. Они не скрещивают виды, они изучают эмоции. МакКой видел жертв экспериментов, подобных этим. Так вот почему они не убили его сразу. Он самый сильный образ сознания Чехова. Самый болезненный. Он хочет сказать, что настоящий, но слова застревают в горле. Леонард сжимает тонкую, словно пергамент, ладонь Чехова. Паша вновь хлопает глазами, на этот раз осмысленно, но неверяще. Он пытается сжать руку в ответ, МакКой видит по мышцам его на лице, что жмет он со всей силы, но выходит только легкое прикосновение. – Это не твоя вина, – повторяет Паша. – Я пришел тебя забрать. – Они не отпустят. – Я знаю. Чехов кивает и обессилено закрывает глаза. МакКой целует его еле-теплые губы, все еще не веря, что способен на это. Укол безболезненный, но Чехов чуть морщится. Слабая рука соскальзывает с ладони доктора. МакКой не слышит голоса, но переводчик доносит слова. Они ругаются и торопятся спасти свой экспонат. Они не знают, что вакцины нет и им не изобрести ее за оставшиеся секунды. Следующее ощущение – болезненное жжение внутри – странно, что они используют ножи. «Неоперабельно», – ставит себе диагноз МакКой и оседает на пол. Он уже не видит. Но на грани затухающего сознания слышит. Они говорят, что уходя, Чехов впервые улыбается. я буду тонкой нитью, чуть заметно красной не снимай меня, не убивай напрасно