cursed

Уже давно за полночь, и по мрачным петербургским крышам барабанит ледяной осенний дождь, отбивая какой-то траурный лейтмотивчик. Это даже почти красиво и поэтично. На улицах пробки: то и дело от дороги отскакивают сигналы машин; непозволительно громкая реклама буквально льется потоком из громкоговорителей. Ебаный хаос. Кирилл запахивает ветровку и перескакивает улицу на красный, мысленно откладывая здравый рассудок на потом. Он торопится, и, кажется, каждый встречный будто специально тормозит. Черт возьми! Парень налетает на какую-то женщину, что залипает на витрину. Что ж, здесь есть и ее вина. Взгляд на наручные часы — прошло минут двадцать (от силы), может, двадцать пять. Но, блин, каждая секунда имеет вес, и потеря лишних может обернуться какой-нибудь хуйней. Точнее, конечно, она уже обернулась. Хуйней по имени Андрюша. Из подъезда сквозняком вырывается затхлый влажный воздух, пахнущий сыростью и горелым мусором. Благо, что не гнилью и разложением. Тридцать шесть ступеней бегом — и легкие разрываются от жара и нехватки воздуха, сердце колотится в чертовом горле, когда пальцы касаются дверной ручки. Конечно, разумеется, открыто. Как в плохой драме. — Бля, чувак... Кирилл едва не падает, спотыкаясь об обувь и какой-то хлам в прихожей, на ходу стягивает куртку и откидывает в сторону — пока она не слишком важна. В комнате горит какая-то старая настольная лампа, свет такой желтый, — почти рыжий — словно квартира охвачена пламенем. Андрей, ссутулившись, сидит на полу. На нем его любимая, заношенная до слез и теплых воспоминаний кофта со скоростями. Ну, которая настолько метафорическая и жизненная, что хочется смеяться, втягивая очередную дорогу. — Я думал, ты сдох или что-то вроде, — честно признается Лермонтов, несмело проходя в комнату. — Спасибо, что подождал, братан. Он усмехается — почти неслышно фыркает, но в голосе такое напряжение, что можно, кажется, дотронуться, а пальцы до боли зажимают рукава наспех накинутой худи. Андрей упорно молчит, и Кириллу приходится обойти друга, чтобы убедиться, что тот в порядке. Или, как минимум, жив. Лицо привычно бледное, правда, под глазами залегли темные круги, которые не появляются от одной бессонной ночи, от десятка — может быть. Руки мелко трясутся, взгляд в пол, рядом тепло поблескивает бутылка коньяка. — Как ты? Кирилл присаживается на корточки рядом с Андреем, давит в себе желание положить руку тому на плечо, сжимает пальцы в кулаки так сильно, что ногти больно впиваются в кожу. — Чудесно, — усмехается Андрей, и его блестящий влажный взгляд с издевкой цепляет Лермонтова. Черные колеса вместо зрачков позволяют объективно оценить ситуацию, и Кирилл морщится: намешал, как обычно, — дурачок. — Рад слышать. Ты это, не намудрил с количеством? — Я похож на долбаеба? — улыбается Андрюша, проводя ладонью по щеке. — Ладно, я понял, не отвечай. Они сидят в тишине еще некоторое время: определить конкретнее довольно трудно, почти тяжело. Секунды такие быстрые, а минуты ползут словно нарочно медленно, боже, какой же хаос. За окном все так же барабанит дождь, он словно вколачивает гвозди в крышку гроба, и Кирилл с замиранием сердца понимает, что так оно, по сути, и есть. Не хватает только батюшки для отпевания и детского хора.

/Аве Мария! Они хоронили твой голос в иконы/

Язык сухо липнет к небу, не позволяя сказать ни слова, под ребрами с треском что-то рвется, когда звучит первый раскат грома. Они оба прекрасно знают, что Кирилл сидит здесь, потому что переживает чуть больше, чем должен. А у Андрея болит душа. Да так болит, что говорить тяжело, все слова внутреннего максималиста бурлят в горле. Он словно сел за руль, наглотавшись противного оакхарта, и не справился с управлением. Машина с визгом летит по встречке. Кирилл хмурится. А хули тут уже сделаешь, бой? Где-то в десятках километров отсюда несется поезд дальнего следования. Он везет пустую кровать плацкарта: так бесполезно потрачены деньги, которых и так не слишком уж много. Отчаянно и внезапно Лермонтов сорвался сюда как пустоголовый сентиментальный, мать его, еблан. — Нам все равно придется это обсудить. Андрюша поднимает на друга мрачный, полный боли взгляд, но губы кривятся в усмешке, и это сбивает с толку. Не так, конечно, как его короткая смска, отправленная вдогонку. Вроде как нужная, вроде подозрительная, почти призыв о помощи или прощальные строки. Сердечко пропускает удар, доставляя ноющую тупую боль. Почти такую же тупую как сам Кирилл. — Я не буду ничего обсуждать, — цедит Андрей и медленно поднимается на ноги. Его дико штормит, и по комнате то и дело мажутся шлейфы: почти до тошноты и хрипа. Кирилл окидывает его неуверенным напряженным взглядом и только спустя бесконечные шесть секунд замечает в руке блядский, мать его, револьвер. Выражение лица меняется, предательский страх вдруг вылезает как уродливый монстр и скручивает внутренние органы в тугой узел. — А, — кивает Андрюша, повертев в руке свою холодную игрушку. — Не обращай внимания, он не заряжен. Кирилл поднимается вслед за Андреем максимально медленно, стараясь взять себя в руки. — Только не говори, что это, блять, сраный огнестрел! Андрей искренне смеется. Буквально заходится хохотом, срывается на хрип и кашляет, сгибаясь пополам. На руках и губах виднеются брызги крови, должно быть, он хорошенько чем-то закинулся. Жизнью, а? — Я не настолько уебан, чтобы тыкать себе в ебало игрушкой, — голос коротко срывается. Андрей на секунду теряет точку опоры, и его ведет в сторону — Кирилл не двигается с места: боится, что друг вскинется на него за помощь. Андрюша не слабак. Но у Андрюши в руках пистолет. — Какой же ты максималист, — возмущенно тянет Лермонтов. — Давай сюда это дерьмо, блин, и пойдем бухнем, раз уж я все равно тут. Улыбка соскальзывает и опадает словно маска. За кривыми усмешками и равнодушием прячется удивление, сменяемое азартом. Глаза Андрея по-больному блестят в приглушенном свете лампы, и его, кажется, даже лихорадит — иначе не объяснить неуемную дрожь, легкий тремор кистей. — Ты прав, — сдавленный хрип разрезает тишину. Кирилл в недоумении. Один короткий шаг — Андрей оказывается всего в полуметре от друга, трясущимися руками протягивает револьвер. В его мутных объебанных глазах плещется весь мир; он словно сожрал галактику одним своим взглядом, и она так тихо и влажно блестит остатками последних звезд. Кирилл мысленно отмечает это сравнение и всерьез задумывается использовать однажды в одном из треков. Затем усмехается: «Дохуя сомнительная вещь — писать о том, что в глазах друга ты узрел всю, блять, вселенную». Рваным движением он перехватывает рукоять пистолета, но ему не позволяют забрать оружие: — Ты обесцениваешь мой романтизм, мудила, — улыбается Андрюша. — Ебаная профанация. — Дуэль перед зеркалом, да? Очень романтично. — Кирилл намеренно задевает те самые тонкие и глубокие струнки души, делая отсылки к важным текстам. Бесконечно тяжелым, рвущим душу, но важным до хруста костей. Андрей пожимает плечами, он ощущает довольно сильное головокружение, и чертова комната плывет топленым маслом. Нервишки давно не в рабочем, кажется, вот она — та самая грань, когда пора шлепнуть себе по рукам и замереть, но нет. Нет, нет, он до конца будет биться ебаной птичкой в предсмертной агонии. Да, он конченный, априори конченный. Кирилл что-то пиздит о рефлексии и самокопании, вдыхает поглубже и все тянет револьвер на себя. Андрей не отрывает воспаленных покрасневших глаз от его лица, медленно опускается на пол, на колени. И все еще не убирает руки, едва задевая своими пальцами чужие. Как поэтично, мальчик, как прозаично! Ты опускаешься на колени, направляешь дуло револьвера себе в рот, а Кирилл замолкает. Его лицо настолько искажается ужасом, что хочется рассмеяться. Но смеяться нет сил. — Я, по-твоему, гангстер какой-то? — Очаровательно, что он все еще пытается шутить, когда Андрюша выглядит серьезным и абсолютно равнодушным. Его рот приоткрыт, а руки послушно лежат на коленях. Пожалуйста, просто щелкни курком, сорви пленку тишины оглушающим выстрелом, блять, просто пробей голову, оставив мозги на стене. Так одиноко и пусто. Если прожить эту жизнь — искусство, а искусство — хуйня, то ебал он в рот все это. Когда мозг пытается умереть раньше тела, голова наполняется какими-то бессвязными мыслями, которые, вообще-то, составляют целостную картину. Со второго взгляда. Кирилл бросает тихое 'не глупи', потому что растерян. Он не отводит руку, не выкидывает злосчастную игрушку в окно — он как ебаный кретин завороженно смотрит на Андрея, и где-то внутри со скрипом рвется натянутая до предела пружина. Больно задевает легкие, выбивая из них воздух, набатом оглушает сердце и оставляет рваную рану под ребрами. Вопрос об адекватности происходящего напряжением вырастает в пространстве, тяжелой толщей воды ложится на плечи. Свет так кокетливо играет с полированными боками револьвера, а взгляд Андрюши такой цепкий и сладкий, что за хуйня? Кирилл медленно вдыхает и выдыхает, поудобнее перехватывает оружие в руке. Он не должен верить этому еблану на слово, возможно, барабан иронично заряжен шестью патронами, и ненароком задеть спусковой механизм — опрометчиво и глупо. — Ты хочешь, чтобы я спустил курок, да, братишка? Андрей слегка кивает, и его пальцы до побеления стискивают ткань джинсов. — Он заряжен? — для человека, что до усрачки напуган и шокирован, Кирилл звучит довольно холодно и резко. Андрей отрицательно мотает головой, не разрывая зрительного контакта. Если обойма пуста, то к чему весь этот цирк? В комнате становится жарко, за окном гремит усилившийся дождь, а в груди — тяжелое молодое сердце. Должно быть, они выглядят глупо: Андрюша на коленях, Лермонтов, пихающий ему дуло револьвера в глотку. Что за романтика постмодерна, что за театр абсурда? Когда душевные истязания привели к мрачному катарсису? Кирилл ловит себя на мысли, что хочет поддаться правилам этой нелепой игры, но боится — боится, что этот мудила его обманывает. — Андрюша, — шепчет он, чуть склоняясь. Глаза друга блестят застывшими в них слезами. — Если ты сейчас... Если ты врешь, и я оставлю дыру в твоей ебаной тупой башке, то мы вместе отправимся в один котел. Голос дрожит, срывается, парень почти готов сорваться вслед. Он слегка давит на курок, и Андрей мягко кладет свою ледяную ладонь поверх его руки. Снова кивает: понимает, что происходящее дерьмо — не шутка, блять, не клоунада. Это правда, и Кирилл — тот еще отчаянный еблан. Щелкает курок. На секунду напряжение лопается как воздушный шар, больно хлещет по щекам, и Лермонтов открывает глаза, понимая, что зажмурился. Андрей жив. Сидит напротив с таким печальным, но отчего-то спокойным выражением, что хочется хорошенько встряхнуть его за блядские плечи. Револьвер со стуком отлетает в другой конец комнаты, Кирилл падает на колени рядом с другом, обхватывает его руками, запуская непослушные пальцы в жесткие высветленные волосы. Он прижимает этого идиота к груди с неебической силой, и если бы дрожащие руки позволили — сдавил бы его до хруста, крови, до конца. Андрей то ли усмехается, то ли всхлипывает, и его ледяные пальцы неуверенно, почти умоляюще ложатся на спину друга. — Я знал, что ты конченный, чувак, — усмехается Кирилл, утыкаясь носом в ключицу Андрея. — Но не думал, что настолько отбитый психонавт. — Современный поэт-лирик? — Дебил ссаный и чертов позер. Слова испаряются сами собой, и воздух вокруг вновь наполняется молчанием, почти ощутимым, но уже не таким раздражающим. Кирилл все еще не отпускает худое угловатое тело из рук, а Андрюша не сопротивляется — не то чтобы его это вообще волновало. Он медленно тянет носом прохладный осенний воздух, растворяя мысли где-то во влажных дождевых каплях за окном. — Я выкину, нахуй, этот ебаный револьвер, слышишь, чудила? — Ты ведь знаешь, что я найду новый, — резонно усмехается Андрей. Он слегка отстраняется, переводит глубокий, задумчивый взгляд на друга и едва улыбается уголками губ. — Ты и впрямь выглядишь как алкаш, пиздец! — и смеется, получая недовольный, но расслабленный взгляд. — Ты же знаешь, что я битой переломаю тебе все конечности, чтобы ты больше не занимался подобной хуетой? В ответ припечатывается молчание и тихий вздох. Конечно, Кирилл думает, что переломает. Конечно, он еще пару дней поубеждает себя, что готов пойти на все. Однако неделей позже он поедет и сыграет свою блядскую свадьбу с милой девочкой. И заживет, и забудет, и будет, блять, чертовски прав. Но Кирилл правым быть, судя по всему, не хочет. Или хочет? Только явно немного колеблясь, он толкает Андрюшу в грудь, вынуждая упасть на спину и больно приложиться затылком о пол. До звона в ушах. Локация меняется так быстро, что Андрей не сразу ощущает горячий язык у себя во рту и теплые шершавые ладони под кофтой. Он не отталкивает, но и не отвечает: колеблется, висит над пропастью и раздумывает, стоит ли резать последний трос. — Я, блять, тебе этот револьвер в задницу затолкаю, если так понятнее будет, — злобно шипит Кирилл, задевая губы Андрюши своими, обжигая его рот своим горячим дыханием. Он пахнет сигаретами, прелой листвой и шампунем — так мило и сладко, что хочется даже податься вперед, вцепляясь в загривок и жадно сминая его обветренные губы. Что, впрочем, и происходит. И если тысячи скажут, как будет правильнее, Андрюша презрительно усмехнется и скажет, что пускать жизнь по пизде в неизвестность — куда веселее здоровых рассудка и сердца.