Выпустите нас!

Нет, ну, конечно, Гаранжин тот ещё скот. Строгий и справедливый скот. — Молодёжь! Команда замирает, уставившись на тренера. — Нет-нет, все могут идти. Кроме Серёги и Моди! Одновременно закатив глаза, товарищи поворачиваются к Гаранжину и в ожидании скрещивают руки. Тот делает вид, что ничего не замечает. — Идём в кладовку и берём вёдра со швабрами. Сегодня уборка зала на нас. — Владимир Петрович, а разве это не превышает норму нагрузки? — выдаёт литовец. — А вас разве когда-нибудь волновала большая нагрузка? — вскидывает брови тренер. В ответ Паулаускас что-то бурчит на своём родном языке, наверняка посылая Гаранжина куда подальше. Поплутав по зданию и зайдя в один из дальних коридоров, они увидели обтрёпанную зелёную дверь кладовой. — Прошу, — поворачивает ключ в скважине Владимир Петрович. Баскетболисты проходят внутрь, взглядом ища вёдра со швабрами. И в этот момент дверь, оглушительно скрипнув, закрывается. Друзья словно не замечают этого, но когда у них не получается её открыть, на их лицах явно читается волнение. — Владимир Петрович! — Откройте! За дверью слышатся шаги. — Значит, так. Мне в команде разлады не нужны, тем более между сильнейшими игроками. Я знаю, что вы друзья, но всё же. Пока окончательно не поладите, не видать вам белого света. Товарищи переглядываются, и каждый читает в глазах другого только одно: желание прихлопнуть Гаранжина. — Ну Владимир Петрович! — Вы миритесь, миритесь, мне сегодня торопиться некуда. — Выпустите нас! — яростно ударяет Модестас кулаком в дверь. — Я своё условие сказал. Литовец посылает другу немой вопрос, и тот кивает. Так и этак, Гаранжин — русский, и вряд ли он сжалится над ними, пока его приказ не исполнят. — Есть идея, — заговорщицки подсаживается Белов к Паулаускасу. Тот настораживается, внимательно вслушиваясь в каждое слово. — Ты умеешь издавать громкие звуки, как будто тебя тошнит? Литовец удивлённо вскидывает брови. — Не знаю, не пробовал. Но сейчас могу. — Нет-нет, нужно знать наверняка. Короче, я начинаю шипеть, а ты ори ему, что у меня приступ эпилепсии. Модя очень сильно сомневался насчёт такого плана, но Белов выглядел так, словно только что придумал нечто гениальное, и не сделать этого невозможно. — Ладно, я начинаю. Сергей издал всего несколько странных хрипов, но при этом у него было такое лицо, что, не выдержав, Паулаускас отвернулся к стене и беззвучно захохотал, закрыв лицо руками. — Модя! — тихо взвыл Белов. — Возьми себя в руки! — Ты просто... Видел бы себя... — литовец подтёр выступившие слёзы, но через секунду снова согнулся напополам. — Выглядишь так, словно это ты — эпилептик, - обиженно заявил Сергей. — Ладно, успокойся, а то я тебе тряпку в рот засуну. Литовцу удалось кое-как совладать с собой, и Белов опять завёл свою волынку. - Владимир Петрович! Откройте срочно! Ему тут плохо, кажется, приступ эпилепсии! - заорал Паулаускас, через слово давясь смехом. — То есть, он проходил осмотры, и никто не обнаружил болезни? И я о ней тоже не знаю? — раздался по другую сторону насмешливый голос. — Да я не знаю, как! Ему срочно нужна медицинская помощь! Через несколько секунд тишины снаружи медленно произнесли: — Ха. Ха. Ха. Ты ему там ещё светом помигай, авось гордость свою выблюет. Белов прекратил своё непонятное шипение. — Всё, хватит, он не верит. Нужно что-то другое. — Всё? Чудесное исцеление? —продолжают парировать за дверью. Модестас заматерился на литовском. Сергей усиленно думал. — Модя. Паулаускас медленно поднимает на него взгляд. — Модь, я знаю, что делать. Повисает молчание. — Ну и...? — Ты это... Прости меня заранее. Всё ради свободы. — Ты чего задумал? — явно нервничает литовец, отходя подальше настолько, насколько это возможно в тесной кладовке. В ответ Белов лишь немного улыбается, приближаясь и похрустывая пальцами. — А я чувствовал, что мне пригодится это знание. Глаза Модестаса расширяются от ужаса. — Владимир Петрович! — кидается он к двери, крича. — Вот сейчас реально важно! Откройте быстро дверь! — С какого перепуга? Что у вас там происходит? — Нет-нет-нет-нет-нет!!! Не подходи ко мне! — Что ж такое ужасное? — явно заинтересован Гаранжин. В тот момент Белов кидается на Модю и начинает беспощадно щекотать его. — Владмптр... — слова Паулаускаса тонут в громком крике. Он бьётся как рыба в воде, руками молотя зелёную дверь и хватая ртом воздух. Гаранжин, похоже, в немом шоке и полном непонимании. Но когда у литовца наконец-то прорезается смех, всё встаёт на свои места. — Ооо, вон оно что. Ну, я возьму это на заметку. — Владимир Петрович, — ехидно произносит Белов, не останавливаясь. — Откройте. Помрёт ведь ваш капитан. — Да хоть изнасилуйте там друг друга, только уладьте конфликты свои. — Ну пожахаха... — выдавливает из себя Паулаускас. — Неа. Закатив глаза, баскетболист останавливается. Модестас медленно сползает по двери. — Ты как? — наклоняется Белов к другу. — Ну прости, он же почти нас выпустил... Тот тяжело дышит, устало откинув голову на зелёную обивку. — Чтобы ещё раз, — с угрозой в голосе произносит Паулаускас. — Ещё раз ты так сделаешь, и тебе не жить. Русский делает виноватое лицо и отворачивается к тёмной стене. В тесной комнате повисает напряжение. Модестас внезапно бросается на друга, и они падают в груду инвентаря. Вещи падают, а товарищи в потасовке катаются по полу, шутливо обзывая друг друга. Последняя швабра своим черенком ударяется о колено Белова, и тот тихо стонет. Постепенно его скулёж переходит в смех, и литовец присоединяется. Они лежат под швабрами, вёдрами, тряпками и смеются. — Модь, — поворачивается Сергей к другу. — Какие же мы дураки. Паулаускас тоже смотрит на друга. Секунда, и они уже целуются. Со страстью, но нежно, словно боятся спугнуть внезапно желанный момент. Кладовка из тесной и душной превращается в романтичную комнатушку с интимным полумраком. — Я так слышу, у вас там всё тихо. Неужели поладили? — отзывается за дверью забытый Гаранжин. — Открыть вам, что ли? Однако, он не был услышан. Резкий скрип ржавых петель заставляет товарищей вздрогнуть и быстро откатиться друг от друга. — Мда, — изрекает тренер, оглядев сложившийся бардак и лежащих баскетболистов. — Даже спрашивать не хочу. Уберите тут, и свободны. И, вздохнув и задумавшись о чём-то своём, уходит. Игроки молча убирают инвентарь на место. Обоим как-то неловко. Вот же Гаранжин! Напугал, скотина! — Модя... — Всё хорошо, — уходит Паулаускас, хитро сверкнув глазами. — До завтра.