freckles

- Мне нравится слушать, как ты произносишь слова, – доверчиво говорит Феликс, прикрыв рот ладонью, словно кому-то может взбрести в голову читать по губам. - Только не говори, пожалуйста, что это мило. Феликс мотает головой, и его волосы, всегда блестящие, как после кропотливой работы стилиста, разлетаются вокруг головы всполохом. Если честно, это красиво. - Нет-нет, хён, - он торопится оправдаться, - я совсем такое не думал. Чанбин смеётся в кулак, и смотрит немножечко мягче на странного мальчика, больше похожего на тайскую принцессу, чем на простого корейского школьника. - Я хочу говорить тебе «спасибо». - Ты уже сказал, - напоминает Чанбин, и приподнимает козырёк чёрной брендовой бейсболки, то ли чтобы лучше видеть самому, то ли чтобы ребёнок не терялся в догадках, что там у него на лице написано. Феликс хмурится, подбирая слова, бормочет что-то на своём невнятно-невероятном, явно заставляет себя в глаза посмотреть, но никак не справляется с задачей. - Я знаю мало слов. Но я хочу больше, чем говорить. Чанбин слушает внимательно, а потом просто трогает распухшую губу, пальцем и языком, и сам смотрит младшему в глаза. - Всё в порядке, малой. Всё ок, правда, не надо ничего. Со Чанбин совсем не любит, но, так уж вышло – умеет драться. Он делает это только в исключительных случаях, как он сам говорит – когда стоит вопрос жизни и смерти, и у жизни что-то мало шансов. Недавно приехавший из Австралии, с трудом говорящий на родном языке, кукольный мальчик – случай исключительный. По крайней мере, в тот момент, когда шибко умные, не в меру энергичные и чересчур говорливые придурки из выпускного класса пытаются причинить вышеупомянутому мальчику физический вред. В общем, до кабинета директора Чанбин шёл, зажимая разбитый нос ладонью. Но, с другой стороны, он хотя бы шёл, и к директору, а не валялся с жалобными стонами в медпункте. Со Чанбин знает толк в том, чем можно гордиться. - Пожалуйста, - тихо говорит Феликс, и тянет к своему защитнику руки, зажав между пальцами лейкопластырь. Старший и глазом моргнуть не успевает, а тёплые пальцы осторожно приглаживают пластырь к ссадине на скуле, и это совсем не больно вдруг. - Спасибо. Если честно, во второй раз он подрался только что, точнее – только что Феликс буквально притащил его сюда, на задний двор, за велосипедную стоянку и, кажется, дежурный учитель их так и не заметил. Впрочем, завтра вряд ли получится скрыть новые боевые ранения на лице. Чанбин усмехается, и принимается осматривать свою форму: измятую, пропылённую, с несколькими каплями крови. - Вот чёрт. Феликс смущается, кусает кончики пальцев, совершенно не зная, как искупить свою вину перед неожиданно заботливым старшим, с которым до первой драки они и не были знакомы толком. У Феликса веснушки, если честно, и тут Чанбин всё. Просто до свидания. Не так, чтобы ему нравились мальчики. И девочки, и вообще кто-либо. Чанбину нравится тяжёлая музыка, острая еда и приятели, с которыми можно говорить обо всём на свете (читай – о хип-хопе, но для Чанбина это примерно и есть «всё»), спать по воскресеньям аж до десяти утра, дождливая погода и шутки про то, что он – Тёмный Властелин. Но у Феликса, если честно, веснушки. И тут Чанбин бессилен. - Больно? - Нормально, - мужественно отмахивается защитник, и смотрит на своего подопечного немножко дольше, чем считается вежливым. Чанбин потом, конечно, получает нагоняй от мамы и выговор от отца, но объясняет, что защищал кое-кого слабенького, и родители сменяют гнев на гордость. Перед сном он стоит в ванной, и долго-долго рассматривает красный пластырь с разноцветными динозавриками на своей щеке. С динозавриками, господи боже милостивый, как же так. У Феликса в глазах черти, на щеках веснушки, и он пахнет молоком, тёплым молоком и мёдом, ему семнадцать лет, и на языке у него лингвистическая каша, такая, что мама не горюй. Приятели у Чанбина так себе, кстати. Ума – с чайную ложку, и это у обоих сразу. Оптом, так сказать, дешевле. - Окей, - говорит Чан, и ржёт в кулак, словно никогда не был счастливее, чем сейчас, - ты поцелуешь его. Потом он, конечно, видит мрачное лицо «ты совсем уже, или да?», и машет руками, впрочем, не переставая лыбиться. - В щёку! Просто в щёку! Он же твой миленький тонсен, что в этом такого? - Я не люблю миленькое, - скрипит Чанбин, уговаривая себя, что хёнов, даже больных на головушку, бить нельзя. - Ну конечно, - Хан Джисон, тот, в чей класс попали крышесносные веснушки, а с ними и весь остальной Феликс, конечно же, не может оставаться в стороне такого интересного обсуждения. – Ну не капризничай. А я уж как-нибудь подстрою, чтобы он пришёл, куда надо. Он ко мне хорошо относится, я помогаю ему с корейским. Чанбин от чего-то вдруг ужасно ревнует, а поэтому хмыкает и машет на обоих рукой. - Ну вот такое у меня желание, - тянет Чан, и улыбается хитро. – Нечего было проигрывать, малой. Чанбин оттягивает неизбежное изо всех сил. Целовать всяких там мальчишек ему совсем не хочется. Даже в шутку. Тем более – в шутку. Но Феликс занимается корейским с Джисоном, и тот уже вовсю распускает свои чёртовы флюиды, выпутаться из которых не под силу даже вполне здравомыслящему человеку с крепкой нервной системой, не то, что ошалевшему от бесконечной новизны исторической родины мальчику. Джисон это дело не контролирует, и всякий раз искренне удивляется хорошему к себе отношению, но факта это не меняет совершенно. Чанбин немного нервничает. И не потому, что можно было бы подумать, просто он же дрался за него, кровь, так сказать, проливал, а он вжух – и к хорошенькому однокласснику под крыло. У ж а с. «Ладно, - пишет Чанбин в их чате на троих в пятницу после уроков, - я готов это сделать». Чан пишет какую-то ерунду и присылает иконки-радуги, а Джисон откликается лаконичным «за третьим корпусом, под акацией, через полчаса. Я помогу ему с уроками, и мы придём». Чанбин бы сам помог, он не дурак совсем, и старше. Но он, зачем-то, терпит эти несчастные тридцать минут, хмуро смотрит в одну точку, стоя под цветущим деревом, как дурак. Потом приходят все трое, и крошка Феликс прячет своих развесёлых чертей в глазах, просто краснеет и мнётся. Джисон терпеливо объясняет ему, что сейчас, собственно, произойдёт, Чан просто лыбится, потирая ладони, а Чанбин сопит, скрестив руки на груди, и хмурится так, как никогда прежде. - Хорошо, - неожиданно соглашается Феликс, подходит и поворачивается к своему защитнику щекой. И пальцем ещё мягко тыкает, мол, вот сюда. А у него же веснушки. И солнце уже низко, и от него всё бордовое и оранжевое, а веснушек целая россыпь на щеках и носу, и весь этот мальчишка пахнет молоком, молоком и мёдом. Чанбин закрывает глаза, и прижимается губами к мягкой-мягкой, бархатистой щеке. Откуда-то издалека он слышит, вроде, как Чан отсчитывает «один, два, три», но безбожно задерживается, на целую секунду, и Феликс краснеет так… Чёрт, да – миленько. Потом они все вместе идут к автобусной остановке, и Феликс не понимает ничего, потому что эти два ужастика говорят слишком быстро. Но он улыбается, просто улыбается, то и дело бросая на Чанбина коротенькие взгляды. Как-то так получается, что они выходят на одной остановке, когда кругом уже черно, и Феликс молчит очень громко. - Ты что-то хочешь сказать? - Да. - Ну, - Чанбин опять задирает козырёк бейсболки, - так говори, в чём проблема? - Подожди. Феликс ждёт несколько секунд, наверное, вспоминает слова. А потом подходит на полшага, и заглядывает, наконец, в глаза. - Чмокни меня ещё раз? Вот сюда. Это невероятное создание снова показывает на свою щёку, и Чанбин теряется от пляшущих в тёмных-тёмных глазах искорок, а потом, почему-то, целует. Только Феликс успевает повернуться, и поцелуй приходится в губы. В невыносимо мягкие губы с привкусом фруктовой карамельки. Чанбин даже испугаться не успевает: Феликс скребёт пальцами по его груди, нащупывая форменный галстук, хватает за него, и тянет к себе. Поцелуй получается слишком классным. Как и положено самому первому в жизни. - Это такое можно «спасибо»? - Если уроки будешь делать со мной, - Чанбин, кажется, улыбается, - а не с Джисоном. Тогда можно. OWARI