Десятая Триада

      Счет был пятьдесят пять на двадцать в пользу триады Ночекрылых. Джодариэль была сильна в нападении, но слаба духовно. Надежды в ней было, как ласки в плакальщике, и всякий раз, когда под ноги ей ударяла аура противника, она с шипением исчезала всерьез и надолго. Приходилось следить за осиротелым, уязвимым участком поля, пока Джодариэль не вернется и не заполнит пробрешь в защите своей мощной аурой, как прорубь пробкой. И долгие секунды после ее удаления Хедвин и Руки носились по ритуальной площадке, как мальчишка и щенок, оставленные без присмотра грозного родителя.       Однако даже сейчас — и в любую секунду любого обряда, начиная с падения Сферы и до последнего всполоха Костра проигравших — на них смотрели. И их направляли. Чтец. — Эй, сестренка! Взгляни-ка на меня! — заливается юркое четверолапое существо в сине-красном одеянии и, судя по тому, как звучит сейчас его голос, чуть ли не дырявит в запале вываленным языком свою ритуальную маску.       Чтец смотрит. И ментально тянется к существу.       Это Руки Зеленохвост. Занятный представитель пёсьей породы. Гордый обладатель изысканно непрезентабельных усов и действительно зеленоватого хвоста.       В Обрядах он делает ставку на скорость и прыгучесть. Он бежит, и Сфера скачет у него на спине, как пузатый наездник. — Смотри, сестренка! — взывает Руки. — Сейчас сигану!       И он сиганул. Оттолкнулся лапами, перемахнул через жгучую лужицу ауры вокруг противника и влетел в огонь легко и решительно, словно бросался в воду. Пламя проглотило Сферу, как ягоду, а через миг, сыто урча, подбросило Руки белесыми языками вверх и скрутило в бараний рог.       У Чтеца сжалось сердце. Каждый раз, когда кто-то из Ночекрылых бросался в Костер, она поминала великих Книжников непечатными словами. Триада Обвинителей теряла очки, но всё, о чем Чтец могла думать, это как, пропадая в огне, обжигаются её друзья. Пусть каждый из них и уверял, что это ерунда. Что войти в ритуальное Пламя или сгореть от броска ауры — все равно что на миг тронуть свечу кончиками пальцев. Даже в Книге Обрядов написано «не бойтесь очищающего пламени, бросайтесь в него без страха, ибо звезды защитят вас». В огне — освобождение. — Чтец! — голос Хедвина отрезвляет её; хоть и зов его всегда мягкий, скользящий — словно бархатная лента, мимолетно коснувшаяся руки.       Теряя силы, он бежит к ничейной Сфере и не замечает, что его оппонент из Обвинителей — кажется, Лендел — уже пускает по земле жгучее лассо ауры. Чахлая трава под ним хрустит и дыбится, как шерсть животного, которого вдруг поразила молния. Чтец хватается за Книгу Ритуалов — ментально хватается за Хедвина и резко одергивает назад — прочь от желанной добычи. Хедвин растерянно недоумевает и, наверное, пару долгих мгновений не мигает там, под маской. «Зачем, друг мой? Сфера была у меня в руках, я ведь почти…» Но потом лассо ауры Лендела, шипя, затягивается, искрится и только едва обжигает носки его сапог. И Хедвин благодарно кивает. И передает инициативу Джодариэль.       Она наконец вернулась, и теперь её тяжелая, чисто демоническая поступь сотрясает всю ритуальную площадку. Обвинители, сторожась, расступаются с её пути. Или сгорают в лазурном ореоле. Аура — концентрированная энергия поступков и деяний изгнанника, а уж последних у капитана Джодариэль было столько, что в круге ее ауры легко смогли бы угнездиться все бесы из их общего фургона.       Чтец смотрит вперед и проводит пальцами по буквам, как слепая. Сфера описывает в воздухе знак вопроса и точкой приземляется в протянутую ладонь Хедвина. «Безызъянная передача!» — должен был бы сказать Голос — незримый комментатор Обрядов — но не сказал. Хотя Хедвин уже вряд ли что-то услышал бы: он бросился в Костер Обвинителей и, выгнувшись, раскинул руки в рыжем пламени.       Чтец на мгновение закрыла глаза: когда это был Хедвин, сердце ее сжималось вдвое сильнее. — Решающий удар по Костру Обвинителей! — сказал Голос в короткой наступившей темноте. — Обряд завершен.       И добавил, кажется, не очень-то довольно: — Ночекрылые снова преуспели.       А дальше были хлопки и возгласы со стороны наблюдающих, гневные проклятия Лендела, скрежещущее ворочанье металлических знаков, скрип дверей фургона и хлопанье тканевой крыши на ветру. Поздравления и шелест одеяний.       Ночекрылые преуспели. А значит, стали на шаг ближе к обетованной свободе. Пусть шумят.       Чтец зажала Книгу между плечом и щекой, кое-как забралась по лестнице под крышу. Устроилась на козырьке у центрифуги. Ездовые бесы внизу лениво и сыто перекатывали друг к другу обглоданные кочерыжки Суходольской кукурузы. — Ты снова тут? — с улыбкой спросил Хедвин, в один из моментов вдруг вырастая на лестнице. — Прости, что отвлекаю от занятий, друг мой.       Он опять ее нашел. Отстраненную, сосредоточенную, слегка нахохленную, точно подросток из породы гарпий. Вот она — Чтец Ночекрылых, в своем белом изношенном одеянии похожая на отшельника даже среди отшельников. — Иловая каша, — поспешил объяснить Хедвин, встретившись с ней взглядом. — Ничего хорошего, но, если не остужать…       Донце деревянной миски тихонько стукнулось о козырек. Ложка призывно торчала из густой зеленоватой жижи, как нос «Дазрабана», того уродливого потопленного судна в Море Солиса. — Так что лучше сейчас, — предупредил Хедвин.       Его мягкая настойчивость всегда обезоруживала. И не только Чтеца.       Она отложила книгу и взялась за ужин. Нос корабля с причмоком восстал из кашевых морей.       Хедвин с одобрением кивнул и, скрипнув лестницей, забрался на её подкрышье теперь уже весь: — Не возражаешь? Знаешь, на Границе Крови говорят, что воин ест в одиночестве только в двух случаях: или он в плену, или дезертир. — Мы в плену, — напомнила Чтец, и радушный Хедвин на время притих.       Он всегда безнадежно терялся, если его лучшие чувства подвергались сомнительным толкованиям.       Чтец ела, Хедвин перевел взгляд на оставленную в стороне Книгу. Кожа Ислака вздувалась стеклянным пузырем на обложке. И в нем, как в прозрачном яйце, змеилась чернильная, неправильная звезда. — Каково это? — спросил Хедвин.       Чтец задумалась. Погоняла кончик языка по нижней губе: — Жевать легко. Вкус оставляет желать лучшего, консистенция отвращает, но, наверное, если не остужать… — Что? Нет, я не про еду!       Он смеется и даже оживляется, на мгновение решив, что она шутит — то есть, наконец-то скинула с себя оцепенение человека, на которого вдруг свалилась ответственность за семь непутёвых голов — рогатых и не очень. Но Чтец смотрит серьёзно. Это взгляд осужденного грамотея, который привык сначала ассистировать в вопросах разной сложности, и уже потом — шутить. В такие моменты она невозможно похожа на Сандала — того и гляди древесная почка вскочит на кончике ее носа и расцветет.       Хедвин улыбнулся про себя и пояснил: — Я хотел спросить, каково это — направлять нас во время Обрядов. Через Книгу.       Он хотел было коснуться переплёта, но вовремя одёрнул себя. Так повелось, что личная принадлежность обрядных Книг и их неприкосновенность по интимности нельзя было сравнить даже с вопросами нижнего белья во время больших стирок. Каждый знал свою Книгу, а Книги чувствовали своих хозяев. Руки даже готов был поклясться усами, что его собственная — была в два раза больше и тяжелее до того, как он впервые взял ее в лапы.       Хедвин оторвал от Книги взгляд и взметнул его к Чтецу: — Там, на полях сражений, я… Моё тело принимает твою волю за мою собственную мысль. И реагирует безоговорочно. Только выполнив действие — будь то прыжок или рывок в сторону — я могу понять, сам ли я выбрал такую стратегию, или это ты меня… — Заставила?.. — закончила за него Чтец с неясным выражением в голосе.       Но Хедвин улыбается ей, мотая головой, и она понимает, что он доверяет и не боится. И еще она понимает, что если возьмется отвечать на его вопрос, улыбка сойдет с его лица, как ложная позолота с чаши, купленной на Мутнорынке. Потому что она получает удовольствие от этой ментальной власти. Потому что, будь её воля, она бы притянула его к себе за незримую нить прямо сейчас и заставила бы его губы повторять данное однажды обещание.       За всю свою жизнь она не слышала ничего мощнее и пленительнее. В Содружестве ей говорили «никаких гарантий», «я не могу тебе ничего обещать», «ты умеешь читать и писать, но этого недостаточно». Никто раньше не держал её хлипкое запястье и не говорил «ты крепче, чем кажешься». Никто не говорил «я обещаю тебе, однажды мы вместе…» — Я хочу рассказать тебе кое о чём.       Хедвин посмотрел на Чтеца, и ей показалось, что сердце её упало в жерло центрифуги. — Перед тем, как выслать меня сюда, они дали мне прозвище — Хедвин Дезертир. Знаешь, это отдельная история. Дело в том, что… …       Какое-то время после этого разговора она сидит под крышей в полном одиночестве. Но уже не может ни читать, ни смотреть на возню бесов. Все, что ей остается — гореть от стыда из-за собственных мыслей. Лучше бы ты был убийцей. Лучше бы по-грязному чародействовал и спал на мешках с контрабандой. Ни первое, ни второе, ни третье не смогло бы её отвратить. Ни одно из преступлений не заставило бы от него отказаться. И ничто не сумело бы её удержать…       Кроме истинной причины его изгнания.