Десятая Триада

      Альмер влетел в фургон, как летучий мышок с подпаленным хвостом влетает в свое дупло. — Клянусь Книжниками!..       Он размахивал руками так гневно, что шарфы висящих на стене одеяний колыхались, будто разделяя его негодование. — Чтец, это уже невозможно! Он — невозможен! — Кто? — спросила Чтец, не отвлекаясь.       Запредельный Кристалл точно прилип к её рукам, она не опускала его надолго уже несколько дней, и переносилась в дымно-малахитовое пространство чаще обычного и на долгие часы. Дергать её в такие моменты было рискованно, но и Альмер был не из трусаков. — Он отказывается вернуться в фургон, и не дает нам уехать! — Кто? — спросила Чтец, глядя в кристалл. — Да кто! Пёс в «Пальто»!       «Пальто» было отличной харчевней с мохнатой меховой крышей и неиссякаемым запасом согревающего грога, заботливо сплавленного из Саариана. Их там узнали и угощали едой-питьём почти бесплатно: слава о Десятой Триаде распространялась по Нижнекраю со скоростью летящего фургона. И неудивительно. В своё время обряды были незаметными, тихими — изящное, почти интимное таинство под покровом ночи. Теперь же они сражались с титанами — громко, отчаянно, с помпой и — часто — с настоящими землетрясениями. Их знали как героев, как дураков и как самую невероятную в мире шайку.       Хотя, по плану, они должны были стать живым воплощением Великих Книжников. — Баркер! — по-мальчишески жалуясь, надулся тот, кто должен был стать «Голом», — Этот чёрт пьёт, как кобыла, и огрызается, как шакал! Сделай с этим уже что-нибудь! — А вы? — спросила Чтец, не оборачиваясь к нему. — Кристалл по-прежнему нестабилен. Ему требуется моё присутствие. Пожалуйста, хотя бы пару дней… попытайтесь разобраться друг с другом без моего участия. — Я пытался! — честно мотнул кистистой головой Альмер.       Он правда пытался. Нависал над дурным псом и упрямо наговаривал, что последователю Джомуе не престало так себя вести. Служение — это прежде всего самоограничение и дисциплина. И, если он решил налакаться здесь вдрызг, то пусть хотя бы не богохульствует и не сидит на столе хвостом! — Я старался до него достучаться! — И что в итоге? — устало поинтересовалась Чтец. — Он меня не услышал. — Если точнее, — несколько отвлеченно вспомнил Оралек, вернувшись в фургон и сбросив с плеча мешок провизии из харчевни. — Он сказал, чтобы ты лизнул его в зад.       Альмер чуть не лопнул. И Чтец отчего-то чуть не лопнула тоже: — Оралек! Все вы! Пожалуйста!       И все они, кажется, услышали. По крайней мере, по звуку хлопнувшегося доспеха, стало понятно, что где-то, вздрогнув от неожиданности, шлёпнулся с гамака Сэр Делюж. Оралек гулко вздохнул, пальцами катнул к Чтецу тугой плод огнебургской хурмы, помогающей дольше сохранять силы. И вместе с ней осторожно подтолкнул свои мысли: <Хорошо, Тень. Но не оставляй нас надолго>       И пошёл к выходу, только на мгновение остановившись на ступенях: <Я уже говорил. Как бы мы не притирались, именно ты собрала эту дивную свору. Тебе и расхлёбывать> …       Так началось великое вызволение Баркера из пьяного «Пальто».       Оралек вернулся в харчевню, и уже во второй раз на его рогах повисла мишура из взглядов. Проблемный пёс в его сторону даже не взглянул.       Оралек опустился за его низкий — специально для коротких посетителей — стол. Острые колени выросли над столешницей двумя синими айсбергами. Баркер сидел, и из пустых чарок перед ним можно было сложить рельефную пальму. — С медицинской точки зрения, ты уже должен лежать мордой вниз, — сказал Оралек.       Баркер поднял морду: — А с моей точки зрения, у тебя, браток, ряха такая здра… здоровенная, что сейчас треснет.       И ощерился, навострив уши, чтобы они тоже хоть чуть-чуть стали похожи на рога. — Если пойдешь в фургон по-хорошему, сделаю тебе противопохмельную примочку на нос, — сказал Оралек. — О! Гляди-ка, уже вон и трещины пошли! — еще сильнее прищурился псина, осматривая демоническое лицо. — Медицина бессильна. Я сделал всё, что мог, — вслух сообщил Оралек.       А потом поднялся и спокойно ушёл. … — Батюшки! — скрипло, но элегантно всплеснул руками Мэнли, будто совсем не ожидал его здесь увидеть. — Неужели это мой славный друг-Раскольник? — Ох блин… — розовый нос Баркера тут же скукожился. Этого возвышенного смоляка он на дух не переносил.       Мэнли отреверансил напротив, потом пододвинулся ближе к нему. — Ах, печальное, тысячу раз печальное зрелище! Я один считал, что ты выше этого?       И он, слегка брезгуя, уложил на загривок пса свою деревянную руку. — Э!       И ободряюще, но чуть-чуть снисходительно похлопал. — Э!! — Да, пусть гордость тебе неведома. Ты пал совсем низко и воняешь! Но эти грубияны ничуть не лучше! — Мэнли наклонился ещё ближе к носу Баркера, ноздри последнего превратились в щелочки. — Нет- нет, они никогда не понимали твоей вольной натуры!       А вот чего Баркер не понимал, так это где пресыщенный смоляк берет этот такой дорогой и такой дерьмовый парфюм.       Мэнли что-то говорил. Баркеру плохело. Изысканный парфюм, похоже, был намешан из тошнотворно-сладких речей и мягчайших жопок гнилогурцов. Разит за версту! Пёс переносил этот аромат так же плохо, как Джоди поперву переносила Памиту. — Оставим это злачное заведение и позабудем это недоразумение. Не подведи меня, и докажи всем, что твоя дикая натура всего лишь…       Как раз в этот момент вся дикая натура опоенного грогом и одурманенного отвратными духами Баркера выкатилась из его глотки и расползлась по камзолу смоляка. Баркер откашлялся, прохохотался и поднял на Мэнли слезящиеся глаза.       Тот молча дрожал от негодования. И жабо его тряслось, как петушиная бородка. …       Ти`зо вернулся в фургон один и расстроенный. Он сказал Оралеку, что Баркер его совсем не понял. А ещё пёс хотел скатать из него мяч и сыграть в «новые обряды».       Оралек ласково потрепал бесёныша по спине. И с улыбкой пообещал, что сам скатает из Баркера мяч. …       Сэр Делюж трясся, как лист. Или как талая сосулька на сильном ветру. Баркер лыбился, и каждый череп на его ошейнике, кажется, лыбился тоже.       Делюж моргнул вечно выпученным глазом: — Эт-тот… Этот рыцарь пришёл, чтобы п-приказать тебе…       Баркер смачно клацнул зубами.       Делюжа сдуло. …       Гордая Тамита Тейн, перешагнула через ступеньку харчевни и через себя одновременно. Она вошла в царство отрыжки и пота гладкоруких, вздернув голову. Наверное, так она старалась, чтобы нос её был немножечко выше здешних запахов. Она шла, и крылья её будто шли за ней, как два ослепительных стража. — Баркер! — огласила она, да так хлестко, что затихла вся харчевня.       Она словно бросала вызов, словно открывала войну…       Пёс выжидающе, даже немного заинтересованно наклонил голову. Акулий плавник алого ирокеза накренился.       Тамита вперила в его морду свои пронзительные глаза. Медленно подняла крыло. И резко… бросила в сторону выхода палочку.       Пёс проследил, как она летит. Как падает, как стучит по ступеням.       Тамита невозмутимо ждала. — Серьёзно, что ли? — спросил Баркер.       Тамита невозмутимо ждала.       Вся харчевня молчала и смотрела на них. — Вот нравишься ты мне, сеструха, — сказал Баркер, проходясь тяжелым языком между белыми клыками. — Вроде нравишься, вроде даже летаешь, а мозги у тебя всё равно куриные.       Что было дальше, никто не знает. Даже обожающий сплетни и россказни харчевник молчит, как ударенная палкой рыба. … — Мы могли бы дать ему з-з-з-з-з-зелье, — прошипела Удмилда, всё ещё держащаяся правой половиной лица в тени капюшона. — Оно заставит щ-щенка сделать всё, что мы з-з-з-захотим. Мы скажем щ-щ-щенку идти в фургон, и он пойдёт, как на привяз-з-з-зи. Только на следующее утро щ-щ-щенка раз-з-з-здерёт хворь. Хвос-с-ст его облез-з-зеет, а уши опадут.       Чтец услышала её речи на краешке сознания, вынырнула из Запредельного Кристалла, как из колодца и отрезала строгое «нет». …       А ночью Кристалл наконец пришёл в норму. Цвет его приятно позеленел, мутность совсем пропала. И внутри всё, кажется, успокоилось.       Чтец уложила его на мягкий алтарёк из ткани — бережно, как ребенка.       Десятая Триада спала. Только вела дозор Тамита на крыше, да Баркер, похоже, всё ещё был в «Пальто».       Чтец вздохнула. И пошла за ним. Видно, прав был Оралек. Ей и расхлёбывать. Баркер лежал мордой на столе. Он дышал как-то тяжело и прерывисто, и ноздри его гоняли по столешнице рыбную чешую и шелушь. — Поехали отсюда, — сказала Чтец. — Ой, да катитесь, — не поднимая морды со стола, приглушенно выдавил Баркер вслух.       Но думал что-то вроде: < Сядь. Чё ты застишь-то, сядь уже. Пришла… >       Мысли его скакали, как блохи в хвосте. В них были и ноющие лапы, и солы, которые всё равно придется платить, и титаны, скорей бы титаны, и как не хочется к ним вставать, пусть придут сюда сами, да чего же так лапы ноют, а, да чего она все ещё стоит, сядь, а, сядь уже, ну ё.       Чтец присела. — А я приглашал? — скосил на неё глаза Баркер — бешено-яркие, с розовотцой. — Где твой хвост? — спросила Чтец. — Вот он, — нашёл Баркер и махнул; мысли его наконец выстроились в стройный ряд.       Он помолчал немного. Потом сказал: — Что ж жизнь-то такая собачья, а, сеструнь? — Это Нижнекрай, — напомнила Чтец. — Да и там тоже. Чё там, думаешь, лучше? Не, кому-то, стопудово, лучше. Руки, например. Этому блюдолизу с хвостиком, блин. Знаешь, какая у него мамаша? Я бы за такую мамашу всем глотки рвал, вот чё скажу.       Он вздохнул. Вздохнул, как щенок, не способный вспомнить тепло материнского бока. — А ты базаришь… хвост. Хвост-то я нашёл. А где моя стая? Вот где моя стая? Волосок под хвостом им цена, вот где! Что ж жизнь-то такая собачья, а?       Чтец поднялась с низкого стульчика за низким столиком для псов и коротышей. Потом села прямо на пол, чтобы быть с Баркером лицом к морде. — Не, ну и чё? И вот чё ты расселась? Хотела катить — укатывайся! Я ж вас тут, блин, торможу конкретно. Катись, а?! Катитесь все!! — Баркер, где твой хвост? — Вот он.       Баркер остыл. Мысли его опять связались крепче обычного. — Вот все они сегодня приходили… За мной типа. Знаешь, так приходили, как будто в натуре… то есть, как будто мне показалась, что я им типа как будто в натуре нужен. Понимаешь? И это было, блин… <Так очумительно> — Но я-то знаю, чё там за реальный расклад. У всех у вас нормально… Ну нормально, сечёшь? Не по-собачьи. Не вот этими вот случками, блин… Как те сказать… < У мальчишки — девчонка. Пишет, как эта… У смоляка расфуфиристого — семейка долбанутая. У курицы — сестра, у червя — мальки. Даже у этой жуткой старушенции… Даже у неё… У рогатого — ты, блин. Мелкий рогатый даже спит у тебя на животе. Чё ж жизнь-то такая собачьяяя?! > — А они меня тут типа это… вытаскивали. Возвращали. Но я не вытаскивался. Я думал… < Может, ты заберешь меня, а? >       Когда у псов рождались неразумные щенки, которые никогда не поднимутся на две лапы и не скажут ни слова, их сажали в короб. Их подбрасывали людям, оставляли на площадях, как котят, и они смотрели — глупенькими, совсем домашними глазами. «Ой, а это ты мой хозяин? Ты же меня не бросишь? Может, ты заберешь меня, а?». — А ты, хоп-хоп, и не заметила. Что дружочек Баркер-то тю-тю. — Я заметила. Я же здесь. — Базаришь. Ты вспомнила о дружочке Баркере спустя два дня.       Он посмотрел на неё оскалившись в дикой улыбке — глупые, совершенно домашние глаза. С розовотцой. — Все пришли и ушли. И ты пришла и сейчас уйдешь. — Да, — сказала Чтец.       Потом встала. И взяла Баркера.       Просто — не без усилий — взяла его под пузо и подняла. Как большую домашнюю собаку. И понесла на выход — к фургону, домой.       Баркер — вздорный, вольный, борцовский зверь — даже не пикнул. Не сопротивлялся. И, кажется, причумел. Ещё никто никогда не трогал его — руками. Вот так. Человеческими руками — мягкими и гладкими, как куриные крылышки на завтрак. Никогда у него не было таких роскошных завтраков. Никогда его не держали такие руки.       Он опустил морду ей на плечо. И сказал тихо: — Не, я знал, что ты шибанутая в край. Но нет, сеструня, ты — шибанутая в Нижнекрай. Чтец усмехнулась. А потом разрешила поспать мордой на её животе.       Утром они наконец продолжили свой путь.       И пёс Десятой Триады больше никогда не убегал.