всем смертям назло

У Джоша ласковые руки. Широкие мозолистые ладони, сумевшие заменить заботливые материнские — у Джоша крепкая хватка и тёплая кожа. Жадно прикасаться губами и вдыхать солёный запах в лёгкие, до одури, до головокружения, на время забыть горе — ты считаешь часы, чтобы припасть щекой и позволить сильным рукам отпугнуть страх и тоску. Любишь каждую трещинку. Каждый заученный назубок изгиб. Время бесконечное, но его всё равно недостаточно, когда эти ладони мягко обводят твои плечи и латают изорванную душу. Запах Детства, запах Дома, он остаётся даже тогда, когда Джош уходит: вещи, ткань, собственная кожа — каждая деталь в каждой комнате впитывает запах этих рук, желая быть достойной сохранить тепло хотя бы на пару ничтожных часов. Щёки горят, а в груди предательски покалывает, когда пальцы проводят по твоей шее, ласково и игриво, и хочется закричать, что есть мочи — нежность больно давит на рёбра, потому что эти руки любят именно твою шею, эти руки греют именно твои измёрзшие колени. — Тайлер, — грудной голос вырывает тебя из мыслей, чтобы сказать любимое, — я сегодня останусь. Твёрдо и уверенно, без каких-либо вопросов — ты киваешь и не пытаешься отвести зачарованного взгляда. Лишь льнёшь к ладоням и позволяешь собственным губам оставлять поцелуи на костяшках — Джош смотрит на тебя с горечью, едва ли не с отцовской любовью. Ты видишь это в каждом жесте, в каждом изгибе его обеспокоенного лица. Указательный палец щёлкает тебя по носу, и время поворачивается вспять — ты снова смеющийся ребёнок, греющийся в заботливых руках взрослого и сильного человека. Джош улыбается тоже. Он уставший, но вы оба знаете — это приятная усталость, да и жаловаться вы не привыкли: и боль, и отчаяние, и безутешные слёзы — всё было пройдено рука об руку. Всё было пройдено. Ты держишь в ладонях руки солдата: они поглаживают твои пальцы, сгибают по очереди весь десяток. Джош снова дарит улыбку — солдат, обычно не растрачивающий себя на эмоции, но перед твоим лицом обезоруженный, готовый сдаться в любую минуту. Пальцы, вынужденные держать металл оружия, грубые и шершавые, сейчас ласкают тебя за ухом и перебирают твои влажные после душа волосы. Осторожные прикосновения. Мягкость и наворачивающиеся, глупые слёзы. — Мне стоит предупредить мистера Джозефа? — тёплое полотенце опускается на твою голову, а крепкие руки подхватывают под коленями и спиной, чтобы поднять из остывшей ванны и уложить в постель. Каждая клетка твоего тела ликует. Ты чувствуешь себя клеткой — ничтожной и слабой перед такой властностью. У твоего Джоша ласковые руки. — Незачем. Родители давно считают тебя членом семьи. Ты обнажён, перед ним не скрываешь свою наготу — одеяло приятно охлаждает кожу, когда ты слабо обхватываешь его руками и даёшь Джошу посмотреть на себя. В комнате тепло, свет приглушен, а окна плотно закрыты. Твой солдат падает рядом и просит немного — лишь прикосновение, единственный поцелуй в опущенный уголок губ. И ты вовсе не жадный. На поцелуи твоя душа никогда не знала жадности. Взглядам не суждено встретиться — Джош неторопливо скользит по твоей порозовевшей коже, по кистям рук и слегка выгнутой для него пояснице, ты же смотришь точно в глаза. На полуоткрытые, дрожащие веки. Его губы обжигают, только касаются твоего плеча — раскрываются, влажные, ты любишь, как эти губы произносят твоё имя. — Тайлер, — с хрипотцой и желанием, выдох утихает на последней букве и обдаёт жаром вновь, — ты всё, что есть в моей жизни. И он всё, что есть в твоей жизни. Единственное и хрупкое. Кроме него, тебе больше нечего терять. Плечи Джоша нависают над тобой, кровать под его весом прогибается — он прижимает тебя к себе настолько крепко, насколько только способен, горячей грудью скользит по твоей холодной, болезненно сжатой груди. — Тайлер, — наполненное нежностью, одно короткое, единственное слово, и твоему взгляду больше не видна собственная инвалидная коляска, стоящая за его спиной. Висящая на спинке стула униформа сержанта одного из войск армии США — хотя и безупречно сидящая, но напрочь не подходящая Джошу. Смерть никогда не будет ему к лицу. Ты думал об этом и в тот день, когда Джош пришёл в ваш дом: тёмно-синий парадный мундир, начищенные до блеска эмблемы и знаки отличия — безупречная холодная красота, повергающая в ужас до глубины твоей влюблённой детской души. Она внушила доверие твоему отцу, обезоружила мать. — Мистер Джозеф, сэр, — Джош тогда говорил, а ты жался к стене, царапал от волнения подлокотники коляски. Хотелось встать и сбежать, но омертвевшие ноги не предоставляли такого шанса — проще было вырастить крылья за своей спиной. Джош твёрдо продолжал, — я буду заботиться о Вашем сыне. Не приму отказа. Его и не последовало. Мать плакала недолго, отец жал руку военного — всё равно у тебя никогда не будет детей. Всё равно у тебя никогда не возникнет и мысли посмотреть в другую сторону — Джош всё, что есть в твоей жизни. Единственное и хрупкое. Кроме него, тебе больше нечего терять. Потом Джош скажет, что ни в одной горячей точке мира ему не было так страшно, как в этот день и перед твоим отцом. Ты будешь смеяться до боли и после никогда не почувствуешь стыда и обиды — Джош не допустит этого. Он будет ухаживать за тобой, станет опорой твоим родителям. Он будет смотреть на тебя взглядом, вынуждающим почувствовать себя красивым и любимым. Вынуждающим прочувствовать недоступное счастье и долгожданную, безоговорочную безопасность. И сейчас, в этой постели, вы двое — влюблённые дети, кроме друг друга не видящие ничего. Нет парализованного мальчишки, исхудалого и оставившего надежду, есть ты — окружённый заботой, сильный и верящий. Нет обречённого солдата, лицо напротив твоего лица не искажено болью и ужасом войны — оно светится в тёплой, маленькой улыбке. Джош спокоен. Шрамы на его коже разглаживаются от твоих поцелуев. И сейчас, в этой постели, безопасно и тихо. Ты засыпаешь в руках своего солдата, но никогда не забудешь единственного — его война ещё не закончилась. Твоя война не закончится никогда. * Наутро, не открывая заспанных глаз, прислушиваешься к дому — твою кожу любит солнечный свет, когда ты ворочаешься в постели и хриплым голосом тянешь единственное имя. — Джош, — одеяло плотно обернулось вокруг щиколоток. Тебе не дотянуться, самому не подняться и не распутать больные ноги, — Джош? Вслепую ищешь ладонь, комкая простынь, и в груди нарастает холод, стоит только осознанию разбудить тебя — постель пуста, и Джоша в ней нет. В комнате тихо. Видимо, даже птицы прекратили свою утреннюю перекличку. Джоша нет. Лучи застыли в воздухе, подсвечивая опадающую пыль. Твоё тело начинает трясти от испуга. — Джош! — слышать в собственном голосе слёзы кажется тебе наиглупейшим при таком раскладе, но ты продолжаешь звать, упёрто, переходя на умоляющий крик, — мам? Где Джош? Джоша нет. Кричишь, потому что знаешь его лучше себя — Джош никогда бы не ушёл, перед этим не попрощавшись, кричишь, потому что чувствуешь — что-то плохое уже непременно случилось. Его униформа не висит на спинке стула. Джоша нет в воздухе, будто не было никогда. Ужас перехватывает горло. — Мама! — комната пульсирует перед глазами, сердце больно стучит в висках. Хочется обнадёжить себя, но чутьё не подводит — Джоша больше нет. Его нет, поэтому ты лихорадочно выгибаешься к коляске и на полусогнутых руках тянешь себя на сиденье, чтобы спуститься и убедить глаза — Джоша больше нет. Сердце уже знает об этом, — мама, пожалуйста. — Солнышко, — скорбный голос матери не прибавляет уверенности. Мягкий тон пытается разгладить искажённое в отчаянии лицо, но ты оглох и ослеп. Она заходит в комнату, и ты видишь, как груз случившейся беды давит на её плечи. Ещё чуть-чуть, и ты умрёшь от подступившего страха, — Тайлер, успокойся. Он оставил тебе это. Смысл её слов не доходит до тебя. Задыхаясь, ты вертишь головой из стороны в сторону и желаешь сесть на эту чёртову коляску, чтобы только успеть, чтобы упасть на колени и обхватить любимые, твои единственные ноги, чтобы не смели покинуть, чтобы не смогли навлечь на себя беду. Джоша больше нет. Тошнота валит обратно — перед глазами проскальзывает письмо, оно опускается на твои непослушные руки и невесомо подпрыгивает из-за дрожи. Мать гладит тебя по спине, когда строки размываются перед расфокусированным взглядом. Волна ужаса накрывает с головой. Ты больше не нуждаешься в спасении. «Дорогой Тайлер! Отпуск должен был кончиться позже, но уехать я вынужден сейчас. Мой поступок бесчестен, и я не ищу оправдания. Я понимал — узнай ты о том, во имя чего я поступаю подобным образом, ни за что бы меня не отпустил. Также понимал, что ни за что бы не смог уйти, если бы только услышал твой голос. Ухожу на рассвете. Жалею, что не получилось с тобой попрощаться. Наш отряд перенаправили в новую точку, извещение пришло вчерашним утром. Не могу сказать, куда именно мы отправляемся, но я вынужден исполнить свой долг, как бы мне не хотелось оставлять тебя без своей помощи. Женат на винтовке, помнишь? Я люблю тебя. Счастлив, что над твоей головой мирное небо. Я сделаю всё, чтобы оно таким и осталось. Береги себя, мой Ангел. Буду ждать ответа. Джош». Сдержанно, не изменяя собственным привычкам. Достойно солдатской непоколебимости. Пол в твоей комнате холодный. Сначала касаешься его ступнями, затем плечами, а после виском. * Время идёт наперекор всему. Этот год в коме — ты не ешь и не спишь. С детства ты не чувствовал ног, теперь не чувствуешь вообще ничего — прикованный к постели, завывающий от невыносимой агонии. Каждый вечер отец относит тебя в ванную, мать снимает одежду и умывает опухшее от слёз лицо. Таким дням нет конца. Крест на твоих плечах вдавливает в землю. Джош проливает кровь, а ты здесь — ничтожный, бесполезный, ненавидящий себя за собственное существование. Взгляд матери не задерживается на тебе, усталый, он ускользает каждый раз, стоит тебе въехать на кухню. Отец кормит с ложки. Его руки трясутся, а твоя грудь разрывается на части. Джош всё, что есть в твоей жизни. «Дорогой Тайлер! Двадцатое письмо, а мне всё мало твоих слов. Расскажи мне, как ты себя чувствуешь? Что видишь во снах? Каким бывает твоё утро? Я хочу знать о тебе всё. Скучаю по нашему климату, устал от жары и надоедливых насекомых — здесь, в Африке, с непривычки приходится трудно. Особенно впечатляют местные, но грех жаловаться — я цел, сыт, в крыше над головой не видно ночного неба. Спасибо за это нашему капитану, он хороший человек. Ты всё, что есть в моей жизни. Из наших много раненных, некоторых отпускают домой. Надеюсь, что дослужу достойно и до конца. Иногда письма приходят с задержкой, потому что в этот город почту присылают только по воздуху. Всё вокруг вызывает дикую тоску по тебе. Молись за меня, Ангел. И я обязательно вернусь. Джош». Молиться тебе некому, бог умер с его уходом. Ты бьёшь свои ноги кулаками наотмашь, царапаешь в кровь и теряешь сознание от удушливых слёз — родители устали от тебя, их нет в этой комнате. Запаха Джоша нет в этой комнате — выстиранное одеяло пахнет кондиционером, твоя одежда — въедливыми антидепрессантами, которые ты глотаешь без продыху. День и ночь сливаются в бесконечный ужас. Тебе диагностируют дистрофию, когда новую весну ты встречаешь в одиночку — не покидаешь постели, ждёшь в ней солдата, живого или мёртвого. Отец кормит с ложки. Джоша больше нет. «Дорогой Джош! Спасибо за ответ. Помнится, ты говорил, что женат на винтовке. Если вернёшься — я выйду за тебя. И о том, что мне снится, расскажу лишь при личной встрече. Видимо, беру на слабо. Теперь это всё, что в моих силах. Возвращайся. Я в порядке. В школе очередные каникулы, вот и мне выслали домашнее задание на следующую неделю — читаю, перевожу стихи на испанский. Пришлю тебе парочку, не будешь против? Если мистер Белл снова поставит неуд, а ты назовёшь мой перевод отличной работой — заберу документы из школы. Я бесконечно сильно люблю тебя. Передай спасибо своему капитану и пожми ему от меня руку. Надеюсь, что он здорово помогает тебе, иначе я найду его. Я несерьёзно. Или нет. Просто будь в безопасности. Не выразить словами, насколько сильно я тоскую по тебе. Я жду тебя в нашей постели, Джош. Пожалуйста, приди. Отдам всё, что у меня есть, только приди. Чёрт, не хотел, чтобы вышло настолько жалко. Простишь за это? Твой Тайлер». Заканчиваешь письмо и рвёшь на себе волосы — клок остаётся в руке, новый не заставляет себя ждать. Ложь во благо — не самый благородный поступок из тех, что ты совершал, но единственное, что подстрекает тебя — спокойствие Джоша. Возможно, ему действительно удастся вернуться домой живым. Ты умоляешь себя дожить до этого времени. Почерк выглядит уверенным и беззаботным, поэтому тебе не о чем переживать — складываешь лист пополам, прижимаешь бумагу к сердцу. Отец входит бесшумно. Он легко подхватывает тебя и относит в ванную. Руки матери нежно проводят по спине и плечам, когда ты дрожишь не то от холода, не то от подорванного состояния на дне ванны, вода смывает с кожи тяжёлый день. — Прекрати убивать себя, Тайлер, — в голосе упрёк, но ты по-прежнему глух и слеп. В комнате мигает свет, вода разбивается об кафель. Джош всё, что есть в твоей жизни, — всё образуется, милый. Вот увидишь, мы ещё будем долго смеяться, вспоминая это. После этих слов ты не принимаешь антидепрессанты — хранишь каждую таблетку, которую приносит мать, и прячешь подальше от посторонних глаз. Их уже много, но всё ещё недостаточно. Ты знаешь — время придёт. «Дорогой Тайлер. Долго думал, стоит ли писать это. Откладывал письмо до последнего — два месяца подбирал слова, сомнение связывало руки. Но буду краток. Я устал. Твоё ожидание — единственное, что спасает меня. Только благодаря мыслям и воспоминаниям о тебе я до сих пор не сдаюсь. Жди меня. Если не будет писем, если надежда оставит нас обоих — жди меня. Как бы ни было грустно — жди меня. Сколько бы ни прошло времени — пожалуйста, жди меня. Мой маленький Ангел. Жди меня, и я обязательно вернусь. Не позволю себе оставить тебя. Твой Джош». Лист мятый, ты не узнаёшь любимый почерк — он кривой, карандаш кое-где протыкает бумагу насквозь. Это письмо последнее, после — тишина. Весну сменяет лето, осень выдаётся морозной — промозглую землю снег покрывает чересчур рано. Ты без остановки кричишь в подушку и отказываешься существовать. Каждую ночь снятся руки солдата, они поглаживают твои пальцы, сгибают по очереди весь десяток — посреди темноты просыпаешься в холодном поту. Собственный визг звенит у тебя в ушах. Ты — ничтожный, бесполезный, ненавидящий себя за никчёмное существование. Отец больше не кормит с ложки. Джоша нет. * Ты знал, что время придёт. И оно, наконец, настало. Оно настало, чтобы найти этого засранца и вернуть домой — живым, мёртвым, уже ничто не имеет значения. Если Джош не придёт к тебе, ты сделаешь это сам. Даже сквозь закрытое окно слышен запах цветов, зелень пробуждается от долгого холодного сна. В тебе крепнет уверенность, и её ещё больше, когда руки крепко сжимают спинку инвалидной коляски и подтягивают тебя наверх. За всё время попыток и неудач ты не падаешь, ни на пол, ни духом — толкаешь коляску вперёд, стараешься вырастить за собственной спиной крылья. Весна подходит к концу. Ты не продвинулся ни на шаг — неважно. Твоя война всё равно никогда не закончится. Сегодня тихо лежишь в постели, ноги исцарапаны в кровь. Твоя кожа натягивается на острых костях — родители угрожают больничной койкой. Лёгкие не разжимаются, сердце постепенно замедляет свой ход. Джоша больше нет. Сердце замедляет свой ход и ускоряется вновь, словно подстреленное. Ты хватаешь губами воздух и поднимаешься на локтях — тело пульсирует и кричит, зовёт тебя прислушаться к окружающим звукам. — Мам? — хрип нарушает тишину, твои руки уже переносят вес собственного тела в коляску, — мам, спусти меня, пожалуйста. Тебе непременно нужно на воздух, непременно нужно выйти из дома — сердце разбивается об рёбра, во рту пересыхает из-за подступившей тревоги. Точно дефибриллятором по оголённой груди. Сильные руки матери толкают коляску, спускают её со ступенек — ты на крыльце. Дымка опустилась над землёй, воздух сырой, покрывает раскинувшиеся перед твоим взглядом цветы влагой. Смерть никогда не будет Джошу к лицу, и ты думаешь об этом сейчас, когда он приходит в ваш дом: тёмно-синий парадный мундир, начищенные до блеска эмблемы и знаки отличия. Если это сон, то, проснувшись, ты обязательно умрёшь. Мать скулит, ты подрываешься и отталкиваешься от коляски: ноги держат даже тогда, когда видишь солдата — вместо правой руки металлический протез, вместо левой — звенящая пустота. — Тайлер. Слёзы высохли, остался только ты, один на один с этим последним шагом. Его расстояние — длиннее жизни, но ты дождался, и ты неровно ступаешь на землю, после падая в любимые руки. — Тайлер, — грудной голос вырывает тебя из мыслей, чтобы сказать любимое, — я сегодня останусь. У Джоша ласковые руки. Широкие мозолистые ладони, сумевшие заменить заботливые материнские — у Джоша крепкая хватка и тёплая кожа. Жадно прикасаться губами и вдыхать солёный запах в лёгкие, до одури, до головокружения, на время забыть горе — ты считаешь часы, чтобы припасть щекой и позволить сильным рукам отпугнуть страх и тоску. Металл протеза скользит по щеке, твои сухие губы покрывают его поцелуями. Все краски и звуки мира уходят на второй план — есть твой Джош. И это он — от макушки до кончиков новых пальцев.