"Давай делить эту боль на двоих"

Есении приходится нелегко. Карьера профессиональной балерины имеет свои минусы, о которых простой обыватель может даже не догадываться. Балет — это не только искусство и эстетика прекрасного, но еще и стертые в кровь ступни, мозоли, синяки и закушенная до крови губа, в попытке сдержать подступающие слезы от осознания того, что придется отказаться от любимых туфель на каблуке на неопределенное время. А еще балет — это ее воздух, а боль…она ведь пройдет, надо только потерпеть. И никто никогда не видел, чтобы Есения плакала. Как бы сильно не саднили стертые пальцы и не ныли мышцы. Она может быть слабой в чем угодно, но только не в этом. Боль — это слишком личное. Поэтому она закрывается в гримерке после очередной успешной премьеры и дрожащими тонкими пальцами начинает расшнуровывать ленты пуант, медленно сходя с ума от пульсирующей боли в ногах. Премьера была для нее особенной во всех смыслах: она получила главную роль, а в зале среди сотен других восторженных зрителей сидел он. Это по праву был ее вечер и ее триумф, который закончился слишком несправедливо. Боль отбирает у нее самое сладкое. Скрипнула приоткрывшаяся дверь. Есения быстро проводит рукой по глазам и вскидывает голову, испуганно смотря на вошедшего. Никто не должен был видеть ее такой: бледной, измученной, с красными от слез глазами, сидящей на полу гримерной среди бинтов и ваты. Особенно Сергей. Боль — это слишком не красиво. Она отворачивается от него, подтягивает к себе колени и крепко обхватывает их, словно пытаясь запрятать свою боль поглубже, не дать ей излиться наружу. Он опускается рядом с ней на пол и кладет ладонь на ее плечо. — Есень, дай я посмотрю, — мягко просит Белов. Он все понимает, потому что сам такой. Потому что сам делит жизнь напополам с болью и терпит ее присутствие до крепко стиснутых зубов и потемнения в глазах — боли не будет, если не будет баскетбола. Не будет баскетбола — он пропадет. Обыкновенная прямая зависимость. Он терпит самоотверженно, в одиночку, никогда не жалуется. Даже Модестасу. Максимум, что он допускает, это попросить принести лед, либо анальгин или, если уж совсем худо, позвать Всеволода. Паулаускас ругает Сергея за эту его мученическую натуру страшно, но лишних вопросов не задает (знает, что это бесполезно) и только действует, быстро, отработанными движениями заворачивая лед в целлофан или вводя инъекцию, когда поблизости не оказывалось Севы. И Белов ему за это бесконечно благодарен. Колено часто дает о себе знать, но Сергей и не думает щадить себя. Он все также тренируется вечерами, не сбавляя нагрузок и игнорируя советы Гаранжина и предупреждения Севы. Несколько секунд Есения раздумывает над тем, что Сергей и есть тот человек, которому можно, да и правильно было бы доверить свою боль. Делить ее пополам именно с ним. Потому что выносить ее в одиночку неимоверно сложно и бессмысленно. И она повинуется его просьбе. Сергей пододвигает аптечку, стоящую здесь же на полу, к себе ближе и начинает что-то искать в ней. — Будет неприятно, — предупреждает он. В нос ударяет запах йода. Фаланги пальцев начинает щипать, Есения дергается и закусывает губу. — У собаки боли, у кошки боли, а у Есени не боли, — приговаривает Белов, аккуратно накладывая марлевую повязку. И хотя боль еще не прошла, Есения чувствует облегчение. Оттого, что теперь она может делить ее с близким человеком. Ведь только так ее можно победить.