Мы вам не верим

Антон крепче сжимает пальцами стакан с горячим чаем, мысленно в сотый раз проклиная Илью за такую беспечность. Блять, ну серьезно, что вообще означает «…и жди сигнала». Вот какой будет сигнал в таком случае? Он обрывает желание встать и пройтись по помещению, чтобы размять ноги и затекшую спину – не столько потому, что не хочет привлекать к себе лишнее внимание, сколько боясь задеть потолок и все, что на него навешано в этой маленькой кофейне. Слышали рассказы про «маленькие, уютные, милые, романтичные» - еще миллион красивых и слащавых слов – кафешки? Антон – да. И он никак бы не мог подумать, что в Питере – романтичный город и все такое – может быть такое убогое кафе, как это. Вероятно, хозяин этого заведения тоже слышал про уютные кафе, потому что как иначе объяснить, что у данного места не было ни стиля, ни вкуса – нихера. Просто намешано куча разных стилистик, нацепляно большое количество никак не связанных между собой картин и вещей на стены и нагромождено большое количество ВСЕГО – от мебели до кошек. Серьезно, они тоже здесь были. Шастун поморщился, снова переводя взгляд на улицу за окном. Все лучше, чем мокнуть, да? Ему хотелось уже наконец покончить со всем этим. -*- - Смотри, вот у этого чувака в квартире висит картинка, за которую наш заказчик готов отвалить три ляма, - Стас восхищен, почти переходит на визг, а парни просто закатывают глаза. Шеминов заведет их в гроб своим восторгом по поводу искусства. А если не в гроб – то в тюрьму. - Обещай мне, что это последнее дело, - хмуро просит Антон, изначально зная, что Стас не может ему этого обещать. Что толку, если твой командир говорит тебе, что ты можешь быть свободен, если ты все равно не можешь делать больше ничего, кроме этого? Наверное, мама Антона бы сказала, что знала, что так выйдет. Сын вырос и стал уголовником. Как и все «такие же, как ты». Родители умерли, когда ему было двенадцать, но Антон не очень-то по ним скучал. Нельзя скучать по людям, которые тебя ненавидели, даже если это происходило просто из-за непонимания. Антон и сам не всегда понимал, кто он. -*- Когда Антону было пять, отец впервые пришел домой пьяным. Это было даже удачей – обычно отец не доходил до квартиры, засыпал где-нибудь в подворотне или подъезде, а тут не просто дошел, да еще и общаться смог. Ну, как общаться. Если, конечно, крики, подзатыльник и швыряние в комнату – под замок, чтобы не мешался – можно назвать общением с сыном. Антон слышал крики мамы, хлесткие удары, и всеми силами желал оказаться по другую сторону двери. Он смотрел в замочную скважину и представлял, как проникает сквозь нее – не важно, как, ему достаточно и этой маленькой щели под дверью. Он не думал о том, что будет делать потом. Он просто хотел помочь маме. Тогда он еще не знал, что его мать сойдет с ума из-за всего этого. У Антона получается, и его отец думает, что у него белочка, а сам мальчик слишком устал, чтобы разобраться в том, как он умудрился пролезть в щелку. У него еще будет много времени, чтобы разобраться. К сожалению, его родители разобрались в этом гораздо раньше. -*- Шастун кутается в широкую толстовку – она, конечно же, не его, но какая разница? Они сворачивают с оживленной улицы и идут дворами. Не совсем колодцы, которыми так славен Питер, но тоже уютные и тихие дворы. С кучей играющих детей, с молодыми родителями и бабушками, которые сидят на лавочках. Еще бы – дождя нет, и, несмотря на прохладу, можно даже радоваться хорошей погоде. Стас еле заметно кивает на фургон, и Антон окидывает взглядом дом, в котором они должны… работать. Как и договаривались, машина в трехстах метрах от дома. - Говорят, в Америке открылась школа для таких, как ты, - говорит Стас, пока они поднимаются на третий этаж по лестнице, - может, тебе стоит попробовать поехать туда? Антон только качает головой, прекрасно понимая – какая разница, где быть никому не нужным? Его бьет током, потому что Шеминов умудрился не уточнить информацию о сигнализации, а потом – темнота. Прямо как в пять лет, в темной комнате. Только за стеной нет звуков ударов. -*- - Шастун Антон Андреевич, двадцать шесть лет. Вы обвиняетесь во взломах с проникновением, кражах в особо крупных размерах и, - коренастый мужчина поднимает глаза, и за очками блестят уставшие глаза, - вы меня слышите? - Да, - хрипит Антон, щурясь и разглядывая собственные руки, кожа на которых сожжена током. Да, когда ты становишься тоньше листа бумаги, твое тело подвержено вообще всему. Наверное, он бы был мертв, если бы не был… гребаным мутантом. - Антон Андреевич, я буду вести ваше дело до суда, - продолжает полицейский, - меня зовут Дмитрий Тимурович, и я правда не хотел бы закрывать вас в тюрьму на срок, который больше вашей жизни. В ваших интересах сказать следствию, кто был с вами. - Никого, - хмуро отвечает Антон и понимает – пиздец. - Надеюсь, ты подумаешь лучше, - говорит Дмитрий, и в его глазах сквозит… жалость? Мерзость какая. - Можете не пытаться, - вскидывает голову Шастун, одновременно чувствуя, как все поплыло перед глазами, - я был один. Следователь чуть сжимает кулаки, Антона уводят в камеру. -*- Ни Шеминов, ни Макар не появляются на горизонте, и Шастун понимает – ему неоткуда ждать спасения. Его адвокат – ее зовут Оксана – бьется над тем, чтобы хоть как-то скостить срок, но Антон знает – и готов к тюрьме. По крайней мере, ему не нужно будет думать о пропитании ближайшие… Он не спит, долго хрустит костяшками длинных пальцев, которые теперь лишены всех колец и думает о том, что все равно не знает, как использовать свои таланты в другом русле. Да, он мутант, который может пробраться в любую, даже самую маленькую щель, но… Как еще использовать это проклятье, если не обворовывать квартиры? Впервые он засыпает в пустой камере со странным чувством, что за ним кто-то наблюдает. -*- Дима приходит в пять утра, без оружия и папок, садится на кровать, вынуждая Шастуна сместить свои километровые ноги и говорит: - Суд через три недели. Ты проебался, Антох. Они хотят дать тебе десять лет. Вы перешли дорогу кому-то очень известному, поэтому я даже не уверен, что ты переживешь первые месяцы тюрьмы. Шастун молчит, привычно касаясь собственных – таких пустых и голых без браслетов – запястий. - Ты должен сказать мне, каким образом взламывал замки. Это – главная неувязка, потому что все сильные мира нашего беспокоятся о том, что можно взломать даже самый секретный объект. А если есть человек, владеющий такой технологией – он должен быть мертв, пока остальной преступный мир не узнал об этом способе. - Никто больше… не сможет, - тихо говорит Шастун и закрывает глаза. Блять, как же заебало, - это умею только я, и при всем желании я бы не смог передать это… технологию. Антон рассказывает ему все. Вероятно, Дима становится первым человеком за всю его долгую жизнь, который знает, но не пытается использовать это знание. Антон понимает, что встретил друга слишком поздно. -*- Через одиннадцать дней (суток, потому что он не может спать – за ним снова кто-то наблюдает) его приводят в комнату следователя и даже снимают наручники. Через минуту в помещение входит Позов и молча закрывает жалюзи. Их обоих бесит яркий свет, такой нетипичный для Питера. - Мне позвонил некто по имени Стас, - говорит Дима, не затягивая с приветствиями, - и сказал, что к тебе рвется поговорить один человек. Тебе что-нибудь вообще понятно в этой ситуации? Антон непонимающе поднимает брови, а затем пожимает плечами – чтобы Дима точно понял, что он не в курсе. Позов кивает своим же мыслям, достает из ящика стола мандарин и катит его по столу в тонкие руки Шастуна. Рядом с мандарином на стол опускается визитка. - Через десять минут вернусь. Шастун кивает, не сознавая, что происходит. За Димой закрывается дверь, и он встает в полный рост, неспеша потягиваясь. У него целая жизнь впереди, ага? Рука с поджившими, но все-таки с яркими пятнами-ожогами, легко проходит в тонкую щель запертого сейфа и отпирает его. Шастун хватает документы, деньги и телефон, но потом возвращает последний на место – нахер. Антон оказывается на улице через сорок секунд – в отделениях полиции очень экономят на окнах. Там не просто не пластиковые, там деревянные с щелями аж в полсантиметра. Антон хмуро стряхивает таракана, которого случайно зацепил там же, в щели, а затем снова чувствует его. Словно за ним кто-то наблюдает. Он пытается убедить себя в том, что он нахер никому не сдался, но подобные мысли так и не формируются. Наоборот – Шастун почему-то думает о том, что ему нужно время, а потом он точно придумает, как использовать свои «таланты» - и даже слово «проклятие» больше не идет на ум – во благо. Хотя бы во благо себя. Он поворачивается, и ощущение наблюдения становится сильнее. А потом он видит знакомый фургон, и ему не хочется верить. -*- В машине трое – и третьего он не знает. Зато он знает, что никогда не видел ни Стаса, ни Илью такими… воодушевленными около отделения полиции. Макар, ловко руля между припаркованными машинами, уверенно вещает о том, что они переждут недельку-другую в Москве, а потом Антон поедет в Америку. Антон перестает слушать примерно через минуту, обращая внимание на третьего. Голубоглазый брюнет, закрывающий глаза желтыми очками, ни на секунду не отрывает от него взгляда, а затем неожиданно протягивает ему раскрытую ладонь: - Арсений. Это я звонил в отделение. Антон пожимает руку, а потом вдруг чувствует странное тепло и уверенность в том, что все будет хорошо. И почему-то эта уверенность крутится вокруг Арсения. Они сидят на скинутых куртках (миллион курток, серьезно) прям на полу фургона, когда до Шастуна доходит. - Ты… - Начинает он, но мысль не может сформироваться. Арсений широко улыбается, вытягивает ноги и говорит: - Да. Нас таких, как ты, здесь двое. И Антон понимает, откуда такая уверенность в завтрашнем дне.