Женщины

Матери своей Катти Флам не помнил. Её лицо плавало в памяти, как огромное маслянистое пятно: радужно переливалось, причудливо меняло форму и очертания, но складываться в чёткий образ не желало. Отдельно можно было рассмотреть рот, нос, пухлые губы и блестящие с хитринкой глаза (а ещё голубые волосы, как же без них), но через несколько месяцев на кладбище кораблей Катти бросил это гиблое дело. Призрак матери, что бросила его и ушла вслед за трусом-отцом, ничем не помог бы ему выжить. Единственное, что Катти Флам по-настоящему ценил в маме — она не вмешивалась в его дела. Трудно хоть как-то влиять на сына, когда даже не думаешь о нём и не беспокоишься, жив он, сыт, одет и имеет ли крышу над головой. Прячась под ржавыми насквозь скелетами фрегатов и каравелл Катти Флам упрямо выпячивал нижнюю губу, говорил себе, что мужики не плачут, в то время как его пронзительно-голубой чуб печально обвисал, выдавая хозяина с головой. — Отрежу тебя к морскому дьяволу, — угрожал ему Катти, пятернёй разрывал спутанные пряди, шипел от боли и снова пытался хоть как-то расчесать колтуны. Но отрезать — как и стричься — всё равно не стал. Пожалел то немногое, что навевало приятные воспоминания о родителях. Когда Мастер Том притащил его за шиворот домой и толкнул к столу, у Катти до боли защемило сердце. Никто не был к нему добр раньше и никто не улыбался так тепло и славно, будто он горячо любимый внук и приехал к бабушке в гости на лето. О бабушках и внуках Катти знал мало, в основном по хвастливым рассказам более удачливых сверстников из незатопленных районов города. Старуха Кокоро оказалась самой странной и чудной бабушкой, какую Катти когда-либо встречал. Нет, накормила она от пуза, даже добавки предложила, хотя в надутый живот уже не влезло бы и крошки. В отличие от нормальных бабушек она грозно ругалась, от чего краснели молодые плотники и пираты, пила не в себя и часто с затаённой грустью смотрела на море. От неё пахло не выпечкой, а морской капустой и спиртом, она не вязала носков и свитеров, а помогала на верфи, она знала тысячу и один способ рассмешить Мастера Тома, но не сумела выдавить и жалкой улыбки, когда её мужчины, один за другим, складывали жизнь под бездушные колёса морепоезда. Кокоро не была идеальной бабушкой, но в памяти Катти Флама — каким он был тогда — осталась ярким и солнечным пятном с вечной пьяной улыбкой на алых, как рана, губах. Квадратные Сестрички появились в новой жизни внезапно. Это была их визитная карточка — появляться за спиной и синхронно закрывать глаза ладошками, спрашивая, узнал ли он их звонкие, высокие голоса. Сперва Фрэнки досаждало их общество: слишком навязчивые, слишком шумные, слишком одинаковые; он и не различал-то их толком. Но со временем начал замечать, что разница есть. По мелочам, по случайным оговоркам, по тому, как они неуловимо, одним своим присутствием делали быт клана чуть более сносным. О да, Квадратные Сестрички превратили разрозненную банду неудачников в семью, а после такого Фрэнки считал просто свинством их путать. Мозу вставала рано-рано, встречала рассвет, готовила для всех завтрак — и убегала в город, уж очень ей нравилось крутиться среди торговцев, покупать всякую забавную мелочь, слушать и распускать сплетни. Киви всё делала ночью: укрывала сладко храпевших парней одеялами, мыла Содома и Гоморру, заваривала для Фрэнки крепкий кофе, когда от колы уже пузырьки шли носом. Она обожала посидеть в тишине за книгой или наблюдала за тем, как Фрэнки что-то изобретал, строгал, в общем, работал руками. Вспоминая те славные деньки, Фрэнки невольно сравнивал её и Нико Робин, и решал, что уже тогда его иррационально влекло к загадочным женщинам. К тем, кто любил книги почти так же, как он — корабли. По совести говоря, имя Нико Робин он в детстве и юности слышал слишком часто, чтобы не запомнить, не затвердить, как молитву. Её розыскная листовка (маленькой девочки с глазами, в которых отражался Ад) висела над рабочим столом Мастера Тома, о ней не раз спрашивал Катти Флам и получал по любопытному носу чертёжной линейкой. Он до посинения разглядывал листовку, осторожно гладил фотографию по щеке, волосам, скулам, представлял, какой должна быть на ощупь её кожа. Ну, а что ещё ожидать от мальчишки, которому с нормальными девчонками отчаянно не везло? Нико Робин следовала за ним тенью неотступно и мягко, иногда накрывала своей хрупкой ладонью его — сперва крохотную, затем грубую, испещрённую шрамами, как древняя карта пиратских сокровищ. Её холодное дыхание щекотало лопатки, от чего волоски по всей ещё живой спине вставали дыбом. Когда наполовину стальной Фрэнки воображал, какой могла вырасти девочка с жёлтой фотографии, под веками всегда вспыхивало нестерпимо яркое пламя. Предчувствовал ли он, что столкнётся с живым мертвецом не в фантазиях, а наяву? Знал ли, что вытащит женщину, что бегала от смерти, из её личного Ада? Подарить ей иную жизнь, вдохнуть счастье в сдавленную горем и отчаянием грудь, показать, насколько прекрасен мир… Нет, не предвидел. Нет, не знал. Фрэнки вообще был чужд прорицаниям, гаданиям и сумрачным плетениям слов о судьбе. Но пока на его груди спала ненавистная всему миру женщина, пока она позволяла любить себя (гладить огромными пальцами скулы, подбородок, пробовать на вкус тонкие губы), пока она приходила к нему по ночам и бесшумно листала страницы, он знал и верил только в одно. Нико Робин не пожалеет о том, что выбрала Фрэнки своим мужчиной.