Окропленные ненавистью

      — Не знаю, захочешь ли ты меня выслушать… — надрывный полушепот, сбиваемый разве что тяжелым, поверхностным дыханием, отражал истинное обстоятельство дел, которые шли явно не в его пользу. — … но то, что я собираюсь рассказать, во многом касается и тебя… — подняв некогда сверкающие хищным, металлическим взглядом, теперь же безвозвратно потухшие радужки, с некой глубокой задумчивостью осекся он. Резкий приступ истошного кашля по яркости звуков создавал удручающее впечатление. Словно вместе с розовой, солоноватой мокротой мужчина извергнет и сморщенные, покрытые темно-багровыми вкраплениями легкие. — Отец из меня паршивый, но... черт возьми, — с едва уловимой толикой безумия прохрипел капитан столичной полиции, сквозь боль изобразив кривую усмешку на обожженном лице, скорчившемся в асимметрии. — …я смог научить тебя самому главному…       Полуразрушенные здания, упрятанные под сырую землю, куда не могут пробраться даже мельчайшие частицы солнечного света... Медленно чахнущие люди, постепенно теряющие свой человеческий облик из-за прорастающих в их душах плевел, прорезающихся от каждой несправедливости, случающейся здесь. Подземный город, некогда задуманный в качестве убежища в случае падения стены "Сина" — последней преграды, отделяющей человечество от неминуемой гибели в обличии гигантов. Теперь же этот «оплот человеческой жизни» больше походит на разверзнувшийся на земле Ад, правит которым самый настоящий Люцифер, отыскавший укромное место в сердцах каждого жителя этого проклятого места, податливого на его науськивания. Голоса, звучащие где-то на задворках подсознания, направляют «несчастную душонку», стремящуюся любой ценой урвать свое.       Завлеченные в порочный круг борьбы за собственное существование, жители Подземного города не замечают смрада, исходящего от заплесневелых стен, на которых процветает более жизнеспособный организм, нежели «вершина пищевой цепи». Как и пыли, насквозь пропитавшей глотку до мерзкого саднения. С питанием обстоят не менее «радужные» перспективы, начиная от скудности выбора съестных и не очень блюд, и, разумеется, их недостатка для большинства населения, испытывающего привычное состояние легкого голода.       Вода же, с одной стороны, имеется в относительном избытке, учитывая сточные воды, стекающие с поверхности, от которых веет неперебиваемой затхлостью, отчего пить ее попросту невозможно, и иной раз опасно для жизни. В нескольких местах недалеко от территории города есть бьющие из треснувшей горной породы родники, дарующие необходимый глоток прохладной свежести. Однако для большинства жителей источники практически недосягаемы или вовсе неведомы. В скудном на профессию месте сгодится любая затея, а поставка воды — "золотая жила", позволяющая добывать деньги практически из воздуха.       Разумеется, многих не устраивает перспектива подобной каторги, губящей жизни людей не меньше, нежели гуляющие за стенами чудовища, жаждущие заглотить все человечество без остатка. Однако и побег из Подземного города невозможен ввиду учетности каждого зарегистрированного жителя и, конечно же, постов у подножия нескольких лестниц, взымающих обязательную плату за проход "наверх". Столь крупная сумма большинству жителей попросту не по плечу.       Если тебе довелось родиться здесь — пиши пропало, поскольку выбраться отсюда дано лишь единицам. Участь же остальных — чахнуть без солнечного света, медленно прогибаясь под тяжестью человеческих пороков и собственных болезней. Хрупкие кости превращаются в крошащуюся субстанцию, не способную выполнять опорную функцию, ломаясь от лёгких воздействий из вне. Десны становятся настолько ранимыми, что начинают кровоточить даже во время поедания пищи, пока зубы, окончательно расшатавшись, не покидают предусмотренное для них ложе. Кожа покрывается незаживающими, саднящими язвами, начиная с уродливых, выступающих сплетений венок на ногах.       Однако не меньше страдает психика людей, невольно сходящих с ума без солнечного света. Апатия, головокружение, раздражительность - все это увеличивает и так зашкаливающий уровень агрессии, вынуждая прибегнуть к насилию, направленному на окружающих или, иной раз, самого себя. Самоубийства не редкость здесь, учитывая еженедельных "висельников", обнаруживаемых на балке с петлей на шее, так и не сумевших смириться со своей участью.       Страшно же то, что с самого детства еще неокрепший разум начинает осознавать неминуемость происходящего. В один момент картина мироздания складывается в нечто целостное, позволяя увидеть убогость собственного существования.       Едва вздрогнув от прикосновения чего-то живого к щиколотке, мальчишка невольно подпрыгнул на холодной, сырой ступеньке, попутно проследив взглядом за прошмыгнувшим перед его носом потрепанным комком, нырнувшим в перевернутый ржавый бак за углом здания. Присмотревшись к присыпанной дорожке, темноволосый, худощавый мальчик смог разглядеть тоненький кожаный хвост, по прежнему торчащий из бака, позволивший достоверно определить вторгнувшегося в его личное пространство «гостя». Как и мерзкий писк явно обнаружившего, чем можно поживиться, грызуна, сверкнувшего из темноты устрашающей парой отливающих алым блеском глаз. Острая морда с полупрозрачными розовыми ушами, высунувшаяся из укрытия, нервно дергает длинными, тонкими усами, после чего вполне мясистая для своих сородичей крыса аккуратно выползает на свет, с опаской покосившись на замершего на лестнице человеческого отпрыска.       Медленно потянувшись к небольшому камушку у ступни, молодой Кенни Аккерман невольно усмехнулся столь открытому появлению зверя. Вот кто поистине выживет в любых условиях. Привыкшие к темноте, крысы, заполонившие Подземный город, сумели приспособиться к вполне пригодным для существования условиям, несмотря на дефицит естественного света. Пожирая все, что попадается под их маленькие лапки, до отвращения напоминающие человеческие, они не брезгуют как собственными сородичами, так и мертвечиной, найти которую на задворках улиц несложно с учетом довольно частых кровавых стычек. Вкусившие человеческой плоти, грызуны становятся действительно небезопасными сожителями людей в «подземелье» с учетом их высокоразвитого группового разума, способствующего более успешному выживанию особей, пусть во многом действующих в одиночку. Не сказать, что наблюдались случаи их нападения, если не учитывать городские присказки, но церемониться с ними определенно не стоит.       Шагнув кожаной лапкой на каменистую дорожку, крыса уже намеревается пуститься по следу учуянной пищи, как в следующий момент в ее тушку попадает ребристый булыжник, вынудивший болезненно взвизгнуть. Словно понимая, что именно мальчишка швырнул в нее камень, испытывая больше любопытство, нежели какое-либо отвращение к ней, зверь, мгновенно привстав на задние лапки, скалится желтой парой клыков, зловеще сверкнув гневным взглядом, после чего скрывается в темени неосвещенного участка улицы.       Многозначительно хмыкнув, Кенни снова впадает в свои размышления, положив подбородок на притянутые к животу колени, попутно ковыряя треснувшие ступеньки, стремясь выудить кусочек камня в попытке прогнать возникшее чувство досады.       И чем же он отличает от жалкого грызуна, преследующего единственную цель — собственное выживание?.. Крыса находится даже в более выигрышном положении, учитывая небольшие размеры и возможность выбраться на поверхность, пробившись через извитые подземные ходы в любой уголок их небольшого мира.       — Кенни, — раздается чересчур радостный девичий голос за спиной, после чего рядом на ступеньке оказывается темноволосая девочка в простеньком, потускневшем после множества стирок сарафане. — Кенни, смотри!       Подняв на нее тусклый взгляд, он с неким раздражением оценивает заплетенные косы, игриво разместившиеся на худеньких плечах, смотрящиеся еще более нелепо в столь убогом месте, нежели ее бежевые, потрескавшиеся у застежек сандалики на босых ногах, некогда имеющие белый цвет.       — Чего тебе? — холодно бросил он, ощущая неприятное послевкусие при виде столь радостной улыбки, учитывая до сих пор саднящую щеку, чуть не оторванное, пылающее жаром ухо, потянув за которое, его выпихнули из дома, и болезненно отзывающиеся ссадины на спине и ягодицах от кожаного ремня, полученные им отчасти по вине «заботливой» сестренки.       Опустив взгляд немного ниже, Кенни упирается носом в ее раскрытую, протянутую ладошку, на которой располагается сложенный каким-то необычным образом клочок бумаги. Слегка прищурившись, он улавливает очертание некой фигурки, по бокам которой расположились два треугольника, судя по всему, обозначающие крылья. Видимо, сестрица полагает, что сложенная из бумаги «птица» или что-то подобное сразу же поднимет ему настроение.       — Впечатляет, — не без тени сарказма выпалил Кенни, снова впав в повседневное уныние, устремив взор в носки собственных ботинок.       Уловив боковым зрением легкое движение рядом с собой, он испытывает довольно противоречивые эмоции. И когда она от него уже отстанет? Пристала, как банный лист.       — Братик грустит, — с некой лаской лепечет Кушель, более вычурно повторяя позу брата, обхватив прижатые к груди колени, предварительно положив на его ноги бумажную «ласточку», собственноручно сложенную ей по схеме, найденной в тоненькой книжице, принадлежащей бабушке, так же увлекающейся подобным занятием на досуге.       Снова увидев в поле зрение помятый лист бумаги, который он по-прежнему отказывается воспринимать как «искусство», Кенни, не в силах заглушить любопытство, покосился в сторону присевшей рядом сестры. И заметив на миловидной мордашке максимально изображенную скорбь за все невзгоды их жуткого мирка, не смог заглушить возникшее чувство снисхождения, несмотря на отрицание какой-либо вины с его стороны. Однако злиться на нее он также более не мог.       — Иди давай, — буркнул он, небрежным движением смахнув «ласточку» с ног, из-за чего фигурка, скатившись по нескольким ступенькам, оказалась возле грязной лужи у подножия лестницы. — И бумажку свою забери.       Сразу же сорвавшись за ней, Кушель быстро спрыгнула на каменную поверхность, судя по возникшей гримасе на ее лице довольно сильно ударившись ногами. И, схватив фигурку, словно она, будучи живой, рисковала утонуть в едкой жиже, скопившейся в небольшой яме на дорожке, легонько улыбнулась, попутно отряхнув ее о пыли. Кенни поймал себя на мысли, что подобные глупости ей следовало бы выкинуть из головы, но, в то же время, он невольно обрадовался, что поделка все же уцелела.       Неприятный скрип, раздающийся каждый раз при открытии деревянной входной двери с металлическими петлями, заржавевшими еще до его рождения, вызывают у молодого Аккермана невольный холодок по спине. Особенно когда Кушель, широко улыбнувшись, скачет по ступенькам обратно, стремясь поприветствовать выглянувшего на улицу родителя.       — Дедушка!       — Ну-ка, — немного грубый, осипший голос, с характерной теплотой обращается к подбежавшей девочке. — Что у тебя там получилось, Кушель?       Пока господин Аккерман рассматривает бумажную «ласточку», попутно похвалив внучку за ее старания, Кенни в очередной раз ощущает разницу, с которой родитель подходит к воспитанию. Учитывая, что сестра является непоколебимой любимицей, он хмурится еще сильнее, вспоминая унизительное наказание, пережитое им не так давно. Пальцы по наитию с силой врезаются в трещины на ступеньке, стремясь наконец-то вырвать кусок камня, действующий ему на нервы, как и большая часть всего окружения.       — Смастеришь что-нибудь и для меня? — уточняет хрипловатый голос, после чего мужчина с благородной растительностью на лице в виде аккуратно подстриженных усов и небольшой бородки под нижней губой, от которых веет несвойственным для обычного чернорабочего благородством, приглаживает худощавое плечико девочки. Наверное, он, имеющий многолетний опыт по вырезке и обработке дерева, находит нечто схожее в подобном ремесле «сминания бумаги». И действительно испытывает гордость за нее даже в подобных пустяках, что у Кенни вызывает лишь приступ раздражения.       Кротко кивнув, Кушель аккуратно опускает взгляд в пол, в мгновение стирая свойственную ей улыбку, олицетворяющую во всей красе "девственное незнание" благодаря рамкам беззаботного детства, не малыми усилиями возведенным четой Аккерманов, забравших внуков на воспитание после смерти единственного сына, связавшего свою жизнь с «вольной девой подземелья». Первое время мать Кенни и Кушель действительно пыталась изменить свой уклад жизни, или же попросту умело делала вид. Но после, так и не смирившись с гибелью кормильца семьи, в один день попросту ушла поутру, оставив детей на произвол судьбы.       Кушель практически не помнила блудную мать, в отличии от Кенни, с лихвой хлебнувшего постоянные перепады ее настроения, порой действительно получая знаки внимания от нее в виде сказки на ночь и совместного времяпрепровождения. Не так давно задумавшись, как вообще отец мог связаться с ней, он пришел к выводу, что виной всему была ее красота, и во времена их совместного проживания притягивающая различных поклонников, не способных перебороть конкуренцию его папаши.       Пожилые господин и госпожа Аккерман старались дать детям все необходимое, полностью сконцентрировавшись на их воспитании. Однако в большей степени их влиянию поддавалась Кушель, не успевшая перенять от матери наиболее «яркие» черты. Кенни иной раз вообще казалось, что она «гадкий утенок», чья внешность вряд ли когда-нибудь сможет достичь своей родительницы. Но девочка обладала не менее сокрушительным даром, силу которого он снова и снова испытывал на собственной шкуре.       — Не ругай его, — тихо вымолвила она, пытаясь раскаявшимся личиком растопить сердце сурового родителя.       Короткая, не отличающаяся содержанием реплика в момент меняет состояние Кенни, вызывая неконтролируемое тепло в его душе. Каждый раз, невзирая на наличие или отсутствие его вины, Кушель встает на его защиту. Как бы они не ругались, вовлекая друг друга в словесные перепалки, частенько заканчивающиеся парой болезненных шлепков, она ни разу не перекидывала на него вину, используя более выигрышное положение в глазах деда.       — Иди в дом, — сухо произнес господин Аккерман, едва ощутимо похлопав ее по плечу. И когда девочка скрылась за дверью, медленно спустился на пару ступенек, каждый свой шаг сопровождая ритмичным стуком кожаных туфель с острым носком.       Так и не заметив какой-либо реакции со стороны насупившегося внука, дед, подложив большие пальцы рук под ремни подтяжек, перекинутые через его плечи для придерживания темных, суженных к голеням брюк, внутрь которых заправлена просторная клетчатая рубаха, слегка балансирует на ступеньке, перекидывает вес тела с пяток на носки и обратно. После чего медленно присаживается рядом, попутно поправляя потрепанную коричневую шляпу с узкими полями и складкой посередине, покоящейся на макушке, покрытой обилием седых, отрощенных до плеч волос, ежедневно зачесываемых гребнем с частыми зубцами назад.       — Что, болит еще? — ощущая витающее вокруг напряжение, спокойно осведомился он, ненавязчиво стрельнув лукавым взглядом в сторону мальчика, попутно раскинув длинные жилистые руки на острых коленях.       — Нет, — на автомате пробурчал Кенни, продолжая обхватывать худые щиколотки.       Чувствуя проскальзывающую в реплике внука обиду, дед Аккерман невольно усмехнулся, отчего под глазами образовались глубокие морщинки, придающие ему более миролюбивое обличие.       — Значит, бабушке жаловаться не будешь? — чуть более живым голосом уточнил он, пытаясь вызвать Кенни на дискуссию. — Ну? Ты усвоил, почему я так поступил, — устремив взгляд на фасад здания песочного цвета напротив, размеренно продолжил он, внимательно разглядывая ветвеобразные трещины. — Или по-прежнему не понимаешь.       Разумеется, Кенни знал, что получил за дело. Хотя, признавал он лишь часть вины, всячески отказываясь учитывать остальное.       — Пусть не таскается за мной, — недовольно проворчал он, подпихнув носком небольшой камень на дороге, отчего тот угодил прямиком в лужу со звонким бульканьем. — Она только мешает.       — Воровать кошельки? — подхватил дед, своей жесткостью, тесно сопряженной с парадоксальным спокойствием напрочь сбивая весь враждебный настрой мальчика.       Обзаведясь парочкой прощелыг, смотрящих ему в рот, Кенни стал промышлять небольшим заработком, ловко прошаривая одежду зевак в толпе рынка или же очереди местных магазинчиков, где не сразу можно заметить чужую руку в своем кармане. Однако Кушель побрела за ним, отчего наслушалась из его уст гневной ругани. Полагая, что сестра наконец-то отвязалась, мальчишка пошел на дело, на котором благополучно нарвался на военных полицейских, прохаживающихся в тот момент по улице, где он успел поживиться небольшим мешком с парой монет и покоцанными часами, за которые ему даже ничего не дали в местном ломбарде.       Получив серьезный удар прикладом винтовки при попытке сбежать с места преступления, Кенни был вынужден вернуть кошелек, после чего его сопроводили сотрудники полиции до самого дома, где разгневанный чем-то до этого господин Аккерман путем уговоров и ловких психологическим махинаций сумел откупиться от их пристального надзора за внуком, в будущем способного выльется в подсудное дело, исход которого мог быть совершенно безрадужным.       Полагая, что отделался малой кровью, Кенни уже собирался отправиться восвояси, однако получив от не на шутку озверевшего родителя унизительный подзатыльник, отозвавшийся звоном в ушах, испытал на себе физическое наказание в виде широченного кожаного ремня, которым его отхлестали со всей строгостью. После чего буквально вытурили за дверь, ненароком отрывая уши при попытке его сопротивления.       Причина крылась именно в перепуганной Кушель, на глазах которой брат претерпел столь унизительное телесное наказание. Отвергнутая им, девочка бродила по улицам, не в силах вспомнить, в какой именно стороне расположен дом, с учетом окружившей ее толпы. Столкнувшись с мужчиной в форме с эмблемой в виде головы зеленого единорога, она, немного растерявшись, смогла пролепетать свое имя и адрес, благодаря чему полицейский, патрулирующий улицу, сумел проводить ее до дома, учитывая все возможные опасности, во всей своей красе процветающие в Подземном городе. Дети беззащитны. И отморозков, способных причинить им вред в угоду своих омерзительных стремлений, не так уж и мало.       Увидев в окне идущую рядом с полицейским девочку, госпожа Аккерман испытала резкий приступ удушья, вызванный именно окутавшим ее чувством страха от вспыхнувшей картинки возможного исхода «прогулки» пятилетней внучки по злачным улицам города. Как и вставшие дыбом седые волосы на голове ее супруга, отворившего входную дверь их скромного жилища, учитывая, что последний раз он видел Кушель в компании ее старшего брата.       — Мы живем, как голодранцы, — нахмурился Кенни, стараясь скрыть столь явную обиду от родителя. — На нас показывают пальцем, как на скот. Я ненавижу эту жизнь.       Устало стянув покоящуюся на седой макушке шляпу, дед, предварительно зачесав назад несколько выбившихся прядок ладонью, небрежно накинул ее на голову мальчика, судя по всему, пытаясь показать ему нечто важное, учитывая многозначительное молчание, заполнившее пустоту взамен звучного ответа.       — Идем, мелкий, — подняв со ступеньки свое жилистое тело, постепенно все сильнее ощущающее пагубное влияние местного воздуха, выдохнул он, вызвав у Кенни невольное удивление. — Ужин остывает.       Обернувшись на родителя, обхватившего ручку двери огрубевшей от физического труда ладонью, он устремил снова вспыхнувший в радужках огонек ему в спину, наконец-то решаясь задать мучивший его на протяжении длительного времени вопрос.       — Дед, — слишком серьезно для своего возраста произнес он. — Мы обречены жить здесь?       Остановившись у приоткрывшейся двери, пожилой мужчина, выдержав небольшую паузу, пытался осознать мотив быстро подрастающего внука, судя по всему, повзрослевшего слишком рано.       — Нет, — раздался в тишине пустой улицы голос. После чего дед слегка повернул голову в сторону мальчика, демонстрируя свое лицо в профиль. — Ты Кенни Аккерман, — с распознаваемой в серьезном, мало эмоциональном тоне гордостью за их род, совершенно необоснованной для взбалмошного мальчика, и в тоже время обладающей поистине вдохновляющим эффектом, озвучил он, судя по всему, искренне веря в собственные слова. — В твоих силах сделать ту жизнь, которую ты так жаждешь.