Окропленные ненавистью

      Кенни вряд-ли когда-либо отличался излишне внимательным отношением к сестре. Но в тоже время наставления деда, изо дня в день твердившего одно и тоже, не прошли бесследно для молодого человека, предпочитающего тихим домашним вечерам в кругу родных уличные разбои, азартные игры в специальных «клубах» или иные способы легкой наживы, частенько цепко связанные с риском.       Нет ничего крепче уз крови.       Один человек может достичь невероятных высот, но если за ним стоит его «клан», он будет способен абсолютно на все.       Поджимая губы, Кенни не раз состраивал недовольную гримасу при очередных нравоучениях родителя. Однако сейчас, со всех ног несясь по улицам города, оглядывая каждый уголок в поисках знакомой фигуры, он впервые испытывает смесь противоречивых эмоций, проявляемых сжатыми челюстями и периодическим окликом имени сестры, лицо которой он по-прежнему надеется увидеть среди немногочисленных людей, прогуливающихся по полупустым улицам Подземного города. Чертыхаясь, он задевает прилавок закрывающегося рынка, отчего коробка с банками падает на землю, не оставляя возможности стеклянным тарам уцелеть. Не обращая внимание на гневные окрики побагровевшего продавца, Аккерман врезается острым плечом в грудь идущего навстречу паренька, что тут же выводит оного из привычного равновесия. Устояв на ногах не без помощи приятелей, житель «подземелья» не поскупился на гневную тираду в сторону удаляющегося Кенни, не обращающего никакого внимания на бранные словечки, выпущенные ему в спину. В обычное время он бы быстро заткнул "разлаявшуюся шавку", но сейчас есть дела поважнее.       Продумывая в голове изощренные способы наказания для сестренки, в случае, если ей приспичило заглянуть без разрешения куда-либо на ночь глядя, он наконец-то добрел до пресловутой пекарни, ради блага самой Кушель надеясь, что она все же там. Несколько нервный стук во входную дверь, после чего идет недолгое ожидание. И Кенни вновь повторяет характерный знак его присутствия уже пинками ботинок, что создает более громкие звуки.       Больше всего его раздражал тот факт, что расхлебывать нерасторопность сестрицы приходится ему в одиночку, так как привлекать слабую на здоровье бабулю было бы чересчур жестоко, несмотря на ее решительные порывы, прерванные лишь его «просьбой» остаться, произнесенной повышенным тоном для перебития ее граничащих с истерикой причитаний. Конечно же, он пообещал привести Кушель как можно скорее, иначе поджатая для своих лет госпожа Аккерман пустилась бы следом, рискуя зачахнуть от разрыва сердца во время поисков.       Дед, обладающий более крепким телосложением, так же не мог стать участником поисков как минимум из-за того, что его смена в мастерской еще не закончилась. Разумеется, если бы Кенни соизволил ему сообщить о пропаже, мужчина сделал бы все возможное, чтобы сорваться с места ради любимой внучки, но совершенно не предполагая, что ситуация может быть настолько серьезной, самоуверенный Аккерман принял решение действовать в одиночку. Однако осознание того, что дела обстоят намного сквернее, пришло к нему довольно скоро.       Недовольное бурчание за дверью постепенно становится громче, пока не раздаются глухие щелчки от щеколд. После чего через маленькую щель между дверью и косяком, сохраняющую свою толщину за счет цепочки, выглядывает нос с горбинкой, под которым красуются усы, больше соответствующие определению «старой щетке для обуви». Пара маленьких поросячьих глаз с неким недоверием присматриваются к пришедшему, анализируя, как более безопасно отправить куда-подальше «вторженца».       — Кушель у вас? — облокотившись предплечьем на дверь, с неким нажимом, сочетающимся с фальшивой любезностью, осведомился Аккерман, устремив цепкий взгляд из-под шляпы на хозяина пекарни.       — Она давно ушла, — недовольно пробурчал пекарь, как-то странно отведя глаза в сторону, из-за чего зрачки необычно сверкнули, вызвав у Кенни откровенную неприязнь. Возможно, из-за веющей трусости, которой разило от полноватого мужчины за километр. — Поэтому не спрашивай меня, куда могла подеваться эта девица, — с неким высокомерием добавил он, судя по всему, вообразив Аккермана ее «хахалем». После чего с нажимом захлопнул дверь перед носом негодующего.       Выдохнув с неким рычанием, Кенни, вскинув плечи, попутно поправив неизменное пальто, немного нервно потянул ладонь к задней стороне шеи, сделав несколько потирающих движений. После чего, зацепившись за перила, молниеносно перемахнул через них, спрыгнув с небольшого порожка, на пять высоких ступеней возвышающегося над землей. Рефлекторно придержав шляпу, чуть съехавшую во время приземления, не расслабляя нахмуренные брови, он побрел по тусклой улице в сторону дома, стараясь полностью повторить предполагаемый маршрут Кушель.       И куда она могла завернуть? Совершенно не отличающаяся стремлениями к «приключениям» на одно место, в отличии от старшего брата, она по обыкновению проявляла себя послушной и достаточно кроткой, сколько он ее помнит. Как таковых подруг или приятелей у нее не было, что автоматически сужало круг поисков.       Тревога постепенно накрывала все больше, и ухмылка с наигранной яростью и представлением "порки" растворялись на преобразовавшей довольно жесткие черты гримасе. Почему-то, в этот момент изрядно уставший во время «работенки» Кенни испытывал бьющую по самооценке беспомощность, когда осознание того, что он может более никогда ее не увидеть, становилось все реалистичнее.       Люди бесследно исчезают на улицах города. И это не метафора. Есть много примеров того, как попав в немилость кого бы то ни было, отец семейства или любимое чадо попросту не возвращались, найденные спустя недели в сточной канаве или заброшенном здании.       В груди неожиданно кольнуло, словно сердце проткнули иглой . Не испытывая ранее подобного, Кенни невольно останавливается, продолжая непоколебимо удерживать руки в карманах брюк. От склоняющей ко сну усталости опустив взгляд, он рефлекторно тянется рукой к векам в попытке массирующими движениями постараться снять напряжение глаз. Однако внимание сразу же цепляет коричневый ремешок, проследив взором за которым он натыкается на тряпочную сумку. Именно в ней сестрица носит всякое барахло в виде гребня для волос, блокнота с карандашом и читаемой ей в настоящий момент книги.       Медленно повернув голову в темень слепого, узенького переулка, возле которого он остановился, Аккерман впервые за долгое время испытывает холодок от сковывающего мышцы животного страха из-за возможной картины, отчего сердце теряет непоколебимый в обычное время ритм, давая нестихаемые перебои в работе. Лежащая на земле мертвенно-бледная рука, выглядывающая из-за захламленного мусорного контейнера, отражается в расширенных зрачках, дергающихся в мелкой судороге долю секунды, пока разум пытается осознать увиденное. Напрочь отключая какие-либо инстинкты, Кенни кидается вперед, за пару мгновений преодолевая расстояние до тела.       — Кушель! — не своим голосом прохрипел он, подрываясь к чертовому баку, загородившему весь обзор.       На замацанном матраце у стены находится сжавшаяся Кушель, к его ужасу, не совершающая ни малейших движений. Присмотревшись к оголенной спине, плечам и другим частям ее тела, положенным быть скрытыми под тканью теперь уже разорванного платья, он замечает многочисленные царапины и ушибы, «бракующие» фарфоровую кожу багрово-синюшными отметинами. Однако лица совершенно не видно, так как она, лежа на боку, повернута к стене, что вынуждает его присесть на колено рядом с ней в душераздирающем ожидании. Потянувшись ладонью к оголенному плечу, он хочет перевернуть ее, чтобы опровергнуть или же подтвердить самые страшные опасения.       Почувствовав чье-то прикосновение, Кушель тут же вздрагивает, сопровождая судорожное движение хриплым стоном, после чего практически безжизненный, до смерти перепуганный взгляд дымчатых радужек с опаской скользит по чертам его лица. Рывком потянувшись к ее щеке, он замечает незамедлительную реакцию в виде зажмуренных век, словно пребывающих в ожидании некой муки. Испытывая непреодолимое стремление защитить ее, брат, осторожно скользнув по саднящей коже ее лица, наконец-то замечает более осознанный взор наполняющихся влагой глаз.       — Кенни, — практически беззвучно произносит она, сильнее обхватывая обтесанные плечи.       Рывком стянув с себя отцовское пальто, Аккерман с непоколебимой, немного неказистой заботой накидывает его на хрупкое тело сестры, проявляя неописуемую осторожность. И припав с неиспытываемой им ранее нежностью к ней, он позволяет обвить себя тонкими, трясущимися руками, попутно упираясь лицом в его грудь, что сопровождается тихими, ненавязчивыми всхлипами. Более сказать что-то она попросту не в силах.       — Ничего, — пригладив ее волосы на затылке, применяя весь самоконтроль чтобы временно придушить кипящую в груди ярость, полушепотом проговаривает он, искренне стремясь убедить в том, что «худшее позади». — Я с тобой, сестренка.       По-отечески положив подбородок на ее макушку, он удерживает размякшее тело Кушель, не способное даже зацепиться за него израненными руками. После чего, аккуратно подхватив ее под коленями и лопатками, поднимается на ноги. Острый слух улавливает легкое шипение из ее губ, видимо, означающее явление невыносимой боли при каждом движении. Снова оценив ее напряженную мимику внимательным взглядом, Кенни не спеша направляется домой, стараясь создавать руками как можно меньше приносящей ей нестерпимые муки встряски, хваля богов или любую другую нечисть за то, что она жива…

***

      — Погоди… Они скоро вернутся, — встав в дверях, госпожа Аккерман пытается утихомирить вернувшегося после тяжелого рабочего дня супруга, озверевшего не на шутку после новости о «загулявшей» Кушель. — Кенни найдет ее, — припав к его груди, вдохновленно выпаливает она, из последних сил надеясь на то, что ее предсказанию суждено сбыться.       — Женщина, не стой на пути, — прорычал господин Аккерман, достаточно грубо отставив от себя супругу, своими женскими штучками пытающуюся «запудрить» его ясность ума. — Сначала я разыщу их. А потом уже преподам урок хороших манер, — чуть снижая тон, разъясняет он, информируя о том, что сразу же убивать внуков мужчина не намерен.       Распахнувшаяся за спиной бабушки Аккерман дверь резко прерывает их диалог, и прихожая наполняется тягостным молчанием, прерываемым лишь судорожным вздохом пожилой женщины при виде израненной внучки.       — Вскипяти воду, — положив ладонь на плечо жены, произносит дед Аккерман, стараясь вырвать ее из оцепенения. — Живо! — чуть сильнее насел он, что дало необходимый эффект, побудив ее выполнить его наставления беспрекословно.       Медленно войдя в глубь помещения, Кенни сразу же направился наверх, понимая, что Кушель будет намного спокойнее в ее комнате. Осторожно положив сестру на ее постель под внимательным взором проследовавшего за ними деда, он аккуратно забирает свое пальто с сжавшейся в комок девушки, вздрагивающей от малейшего движения, что позволяет увидеть результат человеческой жестокости.       Сильнее всего в глаза бросаются коричневые пятна на подоле и частично высохшая корочка на бедрах, вместе с вычурной синюшно-багровой полосой на ее шее от удавки. Не сложно сопоставить воедино все детали, включая разорванное в клочья платье, измазанное не только в ее крови, но и пятнах белесоватой смазки, спутать которую с чем-либо еще попросту невозможно. Понятия не имея, какие ублюдки могли совершить подобное с чистой и не провинившейся ни в чем девочкой, дед застыл в дверном проеме ее крохотной комнатки, наблюдая за движением Кенни, медленно укутывающего ее тело одеялом.       Кушель не издает и звука, пребывая в некой сомнолентности, словно ее сознание совершенно не здесь, отчего пустой взгляд упирается в стену. Изрядно нахмурившись, дед сохраняет многозначительное молчание, не намереваясь как-либо озвучить свои эмоции. После чего переводит взгляд в сторону направляющегося к выходу Кенни, так же не нарушающего необходимой тишины ее временного пристанища.       — Ты куда собрался на ночь глядя? — со строгостью в голосе осведомляется дед, спускаясь по деревянной лестнице, ведущей в прихожую.       — Да так, — многозначительно бросил Кенни, как ни в чем не бывало. — Пройтись.       — Не делай глупостей. Ты нужен Кушель. Сейчас ей как никогда нужна твоя поддержка.       — Что мне, подставить грудь для слез? — с излишней дерзостью прыскает Кенни, натягивая неизменное пальто, попутно перекладывая в его карманы необходимое. — С меня довольно. Бабуля с этим справится намного лучше.       — Щенок, вернись! — вполголоса рычит Аккерман старший, не собираясь терпеть дерзость мальчишки, молоко на губах которого еще обсохнуть не успело.       — Прости, деда, — с пугающим спокойствием выдает Кенни, ловко накидывая шляпу на голову. — Срочные дела.

***

      В очередной раз с неохотой подорвавшись с кровати, полноватый мужчина уже прокручивал в голове, какие проклятия обрушить на голову беспокоящего его в "послерабочее" время мерзавца, не перестающего долбиться в дверь. Однако пекарь переоценил силу дверной цепи, сорвавшейся с петель вместе с дверью, ко всему прочему оставившей на его лбу выраженную ссадину.       — Какого черта?! — только и успел выпалить он, когда, схватив за грудки, высокий молодой человек, которого он прогнал с порога несколько часов назад, припер его к ближайшей стене, отчего лысый пекарь набил себе ушиб и на затылке.       — Окна пекарни выходят на этот чертов переулок, — въедливо проговаривает Кенни, прожигая мерзкие глазенки, которые не понравились ему еще при предыдущей встрече, сталью. — И ты, ублюдок, хочешь меня уверить в том, что ничего не видел?! — элегантным движением вытащив из кармана нож, продолжает он с фальшивой учтивостью, погружая острие в тучную щеку, пока лишь запугивая.       — Да кто ж… Я обращусь к военным!.. Ты не имеешь пр… — раздаются бессвязные угрозы, прерываемые его методичным ударом коленом в живот, отчего пекарь скрутился в три погибели.       — Я бы снял с тебя скальп, — машинально проведя языком по передним зубам, протянул Кенни со зловещими искорками в глазах, не укрывшихся от усатого владельца пекарни. — Да тянуть не за что, — медленно водя острым кончиком ножа по его лицу, вызывая судорожные метания взгляда по комнате, продолжает в том же духе Аккерман.       — Я ничего не видел! Ты, х… — пытается отпираться пекарь, на что Кенни, потеряв последние остатки терпения, хватается за край усов, попутно ловким движением срезая половину вместе с частью кожи. Взревев от боли, пекарь тут же тянется к лицу, ощущая хлынувшую из поврежденного участка кожи кровь. Скользнув по стенке, мужчина буквально задыхается, снизу вверх смотря на жесткий взор молодого преступника, с неким удовлетворением замечающего просачивающиеся между пальцами ладони алые струйки, стекающие по подбородку вниз. От привкуса собственной крови, пекарь начинает истошно кашлять, когда Аккерман очередным ударом ноги прижимает его спиной к стене, надавливая на выраженный живот.       — Советую подумать хорошенько, прежде чем сказать еще хоть одно слово, — раздается спокойный полушепот, вызывающий еще большее ощущение тревоги, отраженной в расширенных глазах до смерти перепуганного пекаря.

***

      Подземный город не славится богатыми приемами или балами, на которых красиво одетая знать распаляется своими знаниями за вычурно эстетичными беседами. Или же пикниками на природе, где, наслаждаясь пейзажами и свежим воздухом под звуки шелеста листвы и пения птиц можно отдохнуть от городской суеты. Однако благодаря относительной изоляции от власти, в «подземелье» процветали не менее прибыльные способы удовольствия, находящиеся по ту сторону закона. Бары с неограниченным запасом наиболее крепких напитков и курительных смесей различного действия, бордели с таким разнообразием, что зачастую могут удовлетворить даже самые невообразимые запросы своих клиентов. И, конечно же, игральный бизнес, обеспечивающий необходимый азарт во время ставок, подкрепленный той самой ложной надеждой на «большой куш», суливший несметные богатства.       Отправленные на службу в Подземный город военные полицейские, не видящие солнечный свет по долгу службы иной неделями, так же предпочитали проводить свой досуг не без использования предоставленных возможностей. Зачастую, они вносили весьма ощутимый вклад в прибыль владельцев, не скупящихся при выгодных для обоюдных сторон условий на скидки. И этот вечер не был исключением для позабавившихся с молодой девушкой в переулке лейб-гвардейцев, после долгожданной развязки направившихся попытать Фортуну в местном казино. Судьба Кушель, избитой и оставленной в холодном переулке явно беспокоила их меньше всего. Как и вообще наличие у нее пульса после того, как она упала без сознания при чересчур натянутом ремне на ее шее.       Табачный дым, витающий облачными клубнями вокруг силуэтов, часть которых уселась за специальными игральными столами, в то время как другая получала "подзарядку" у барной стойки. Звон бокалов и мужской гогот с некими периодическими выкриками различного характера, в зависимости от исхода кона. Все это создавало атмосферу развязности и вседозволенности, позволяя полицейским ненадолго снять сковывающие их в обыденное время путы долга.       — Где Джозеф? — лениво бросает один из них, заливая в глотку очередную выпивку, пока его коллега опирается локтями на отполированную барную стойку.       — Сказал, что пошел отлить, — махнул головой в сторону задней двери, выходящей в безлюдный проулок, выходящий на небольшую улочку, где клиенты частенько справляют нужду, отчего стоит неимоверный запах, отпугивающий большинство нежелательных клиентов, в том числе и среди законопослушных.       — Заказал выпивку и свалил, — всматриваясь туманным взором в дно опустевшей рюмки, «философски» протянул лейб-гвардеец. — Не удивлюсь, если он снова с девкой развлекается, — недовольно хмыкнул он, судя по всему, не прочь так же провести время в компании податливой девицы.       — Пойду позову его, — покачав головой, отчеканил второй, неохотно поднявшись с насиженного места, попутно заглянув, как обстоят дела на игральном столике, где его приятели вот-вот должны пойти «во банк».       Выйдя из душного, прокуренного помещения на улицу, полицейский вдохнул не первой свежести, сырой воздух города, попутно устремив взгляд в потолок, где вместо привычных звезд или же голубого неба виднелась беспросветная горная порода. Чтобы в один прекрасный момент «камень» не рухнул на головы жителей, потолок города находился на устойчивых высоких колоннах, подпирающих его в нескольких местах, что должно было обезопасить Подземный город от судьбы вмиг кануть в небытие. Все же, что-то неземное было в неровных породах, окружающих этот изолированный мирок похоти и самых тайных желаний, за воплощение которых приходилось платить вполне реальной ценой.       Полицейский воочию в этом убедился, когда увидел окровавленное тело Джозефа, замертво упавшего на землю с множественными порезами на теле и вытекающей из глазницы кровью, видимо, после серьезного удара ножом. Перейдя на поверхностное судорожное дыхание, он пытается совладать со своей паникой, однако быстро подорвавшаяся к нему фигура сразу же прерывает его попытку рвануть к двери.       Всадив в живот нож по самую рукоять, Кенни наваливается на него всем телом, судорожно повторяя удары примерно в одно и тоже место, оставляя десятки колотых ранений. Первый удар задел солнечное сплетение, отчего полицейский даже не успел вскрикнуть. Тоненькая ниточка крови пошла по его губе, когда он ошарашенным взглядом уперся в лицо своего убийцы, пугающего ко всему прочему своим «каменным» выражением лица, на котором блеснуло подобие ухмылки.       Настигнув первого в проулке, Кенни, немного трясущейся рукой удерживая нож, оценил своего противника как довольно слабого. Отчего, не мешкая всадив ему в бок лезвие, схватил его за горло, надавливая на гортань, вследствие чего раздались хриплые стоны. Медленно выдавливаемая его голыми руками жизнь наделяла некой неистовой энергией, равной которой, по ощущениям молодого Аккермана, попросту не было. Вмиг ему показалось, что он обладает безграничной силой, которую может обрушить на головы зажравшихся полицейских, чьи души настолько извратились жизнью Подземного города, что они считали обоснованной собственную вседозволенность. Но Кенни счел, что сегодня он докажет этим сукиным детям обратное.       В очередной раз провожая уходящего на тот свет от позорной смерти, мало отличающейся от гибели на скотобойне, полицейского, он буквально впитывал жизнь лейб-гвардейца, готовясь направить свой праведный гнев и на остальных участников «веселой игры» с его сестрой.       — Какого… — пролепетал светло-русый полицейский с ямочкой на подбородке, вышедший с приятелями для справления нужды, и попутного поиска их коллеги. — Портер!       — Что за?.. — ошарашенно подхватил блондин, потянувшись к ружью.       — Убью, мразь! — прорычал стоящий между ними шатен с родинкой над верхней губой, ремень которого снова покоится на его поясе.       Наивно полагая, что их противник им по зубам, полицейские даже не предприняли попытку убежать, впрочем, так же обреченную на провал. Наставив винтовку, блондин уже намеревается выстрелить, однако подскочивший к нему Кенни, остановить которого было не по силам никому из них, нанес смертельный удар по глотке, отчего алая кровь брызнула на стену, оставив живописную картину на заляпанном кирпиче. Свалившись на глазах коллег, блондин корчится в агонии, судорожно притягивая к окровавленному горлу руки, также окрасившиеся в алый цвет. После чего в ореховых глазах угасает жизнь, когда руки, словно принадлежа тряпичной кукле, плетьми падают на землю.       Продолжая стоять спиной к паре оставшихся лейб-гвардейцев, Кенни, совершенно не волнующийся о том, что не все погибшие от его руки участвовали в изнасиловании, флегматично оборачивается на окровавленное бездыханное тело, окидывая его взглядом, в которым четко улавливается некое отвращение.       Эрл, полагая, что является более мозговитым, тянется к пистолету, пока за спиной светло-русого коллеги оказывается смертоносная тень в плаще и шляпе. Несколько ударов, приносящих всепоглощающую боль, и острое лезвие ножа полукругом прокатывается по шее удерживаемого за волосы полицейского, когда шатен с родинкой наконец-то наставляет дуло своего пистолета на «потрошителя». Кровь стекает фонтаном от алой полосы, и тело, успевшее выступить в качестве «щита» от пуль, навзничь падает на землю за счет разжатой ладони Аккермана, отпустившей светло-русую копну волос.       Понимая, что на перезарядку уйдет время, Эрл бросает пистолет, намереваясь прибегнуть к спасению путем бегства. Кенни не торопится настичь его, играя в такие же извращенные «кошки-мышки», какие претерпела на себе Кушель. Остается несколько шагов до ручки двери, и шатен сможет позвать на помощь. Но рука Кенни оказывается быстрее. И с нажимом обхватив его глотку, он с усилием припечатывает Эрла к стене. Лезвие проникает в мошонку через брюки, разрезая необходимый для зачатия орган, отчего наступает сильное кровотечение. Не способный удерживаться на ногах, полицейский притянут к стене твердой ладонью Кенни, сверкнувшего безумной улыбкой из-под шляпы, отражающейся неконтролируемым ликованием в его ртутных радужках. Прокрутив на девяносто градусов в разные стороны нож, что отзывается тысячами унизительных импульсов в головной мозг, Аккерман медленно наклоняется к уху своей жертвы, попутно сильнее прокрутив лезвие ножа, что делает попросту невозможным экспертизой определить примененное оружие.       — За Кушель, свинья, — победоносно выплевывает он, не скупясь на прыскающие капли яда в голосе. После чего, заметив в перепуганном взоре полицейского необходимое осознание, производит отработанное за вечер действие на его шее.       Испытав волну невиданной ранее эйфории, Кенни, замерев на месте, возвышается над усыпавшими проулок трупами полицейских, не так давно надругавшихся над его сестрой. Кровь потенциальных врагов каплями стекает по щекам, в то время как руки, по локоть искупавшиеся в ней, поблескивают чёрным блеском в темени улицы. Впадая в некое оглушенное состояние, он медленно наклоняется к бездыханному телу Эрла, намереваясь поживиться чем-нибудь полезным. И, вытащив платок и стопку смятых купюр, в уме сразу же находит им соответствующее применение.       Не замечая царящей вокруг обстановки, Кенни медленно продвигается в сторону барной стойки, возле которой сидит пьяный полицейский, практически профессионально клюющий носом, демонстрируя отточенный годами навык. Присев на небольшой стул, Аккерман, витающий сознанием где-то не здесь, машинально кидает на стол пару купюр, вытянутых из кармана. И, вальяжно указав на понравившуюся бутылку, кивком оповестив бармена о своём желании, забирает тару «на вынос», оставляя окунувшихся с головой в азарт игроков на милость Фортуны.       Покинув заведение через основной проход, Кенни механическими движениями откупоривает бутылку не без использования собственных зубов, сжавших пробку в необходимых тисках. И выплюнув инородное тело из пасти, отчего пробка отскочила в ближайший канализационный люк, приложился к горлышку, словно испытывая невыносимую жажду, втягивая в себя поистине живительный спирт.       Впервые в своей жизни, Кенни безнаказанно прирезал блюстителей закона, что ко всему прочему, вызвало несравнимое ни с чем прочим наслаждение. Ощущение вседозволенности и безнаказанности опьяняет сильнее, нежели десятки литров чистого спирта. Но приобретенный им горячительный напиток, скорее, для еще большего удовольствия. Как и миловидная рыженькая "кукла", стоящая на углу здания, что, приметив так и застывшего с бутылкой у рта Аккермана, попутно приковавшего к ней недвусмысленный взгляд с вполне прозрачными намерениями, грациозно поманила его к себе игривым движением указательного пальца.       Кенни всегда радовало, как ловко работают «девочки», сведущие в столь древней профессии. Затащив ее в ближайший переулок, где они могли остаться вдвоем, он рывком усадил зеленоглазую «жрицу» с пухлыми, аккуратными губками, нижняя из которых была легонько прикусана с целью его соблазнения, на какой-то хлам. Не снимая ни плаща, ни шляпы, он, шустро разместившись между ловко раздвинутых бедер, в момент справляется с застежками на брюках, что секунды спустя оказываются слегка приспущенными для удобства.       — Тебе как больше нравится, ковбой? — элегантным движением стянув с его головы шляпу, мелодично протянула она, приближая собственные губы к его в некой игре в «догонялки», попутно разместив головной убор на своей макушке, что, к приятному удивлению самого Кенни, вполне неплохо дополняло ее образ с густыми, лежащими на плечах кудрями.       Приставив головку возбужденного органа к ее лону, он, едва намереваясь участвовать в ее ребячестве, прихватывает девичий подбородок, попутно проводя большим пальцем по соблазнительной нижней губе. И, заметив легкий испуг, промелькнувший в ее глазах из-за резкости его движений, издал короткое хмыкание.       — Попробуй удивить меня, — приложившись к бутылке залпом, прохрипел он. И, снова не без ухмылки подметив ее нахальность, проявленную забранной бутылкой спиртного, и ещё более вопиющим решением помочь ему с опустошением той же тары с горючим напитком, осознал, что кандидатка попалась ему вполне пригодная.       Не собираясь более тянуть, Кенни делает ритмичное движение таза, довольно быстро переходя на необходимый темп, который она, к слову, сразу же подхватывает, мастерски двигая ему навстречу ягодицами. Вновь и вновь совершая рывкообразные толчки, он словно окунается в прохладную воду чистейшего источника, вспоминая пережитое в детстве ощущение, когда дед взял его на родник за городом, известный немногим. По телу прокатываются электрические разряды, подстегивающие к еще более пылким движениям. Ловко припав к его губам, она страстно сминает их, после чего, глубже проникая в ротовую полость языком, наполняет ее порцией обжигающего алкоголя. Кенни не особый любитель этих женских штучек с оральными ласками, кроме минета, разумеется, однако подобные поцелую приходятся ему вполне по вкусу, отчего прикусывая ее нижнюю губу, он вжимает пальцы в женские бедра, притягивая ее таз к себе для создания максимально ощутимого контакта.       Совершенно, не предполагая, что секс когда-либо сможет доставить ему подобную эйфорию, Кенни без памяти вжимает ее податливое тело в довольно шаткую опору, более не концентрируясь на чем-то еще. Лишившийся девственности в относительно раннем возрасте, опять же прибегнув к услугам «профессионалок» именно из-за опытности, так как его внешние данные вполне приходились по вкусу хлопающим глазками сверстницам, он относился к процессу соития больше как к временной вспышке, довольно быстро угасающей вместе с его интересом к партнерше, принесшей ему это ощущение. Но не в этот раз.       — Если хочешь, у меня есть комната в местном борделе, — продолжая сидеть на том же хламе, приветливо предложила она, ни на минуту не снижая градус своих «профессиональных чар», направленных всецело на Аккермана, даже после необходимой разрядки. — Могу сделать тебе скидку на ночь.       Раскурив доставшуюся от полицейских папиросу, Кенни втянул столь расслабляющий дым, медленно отходя от состояния оглушения, которое не хотел отпускать так просто. И, покосившись лукавым взглядом на зеленоглазую красотку, вполне добротно обслужившую его, продолжая опираться локтями и спиной на хлам рядом с ней, протянул к привлекательным пухлым губам сигарету.       — И всем ли ты предлагаешь эту «скидку»? — с непередаваемым интересом наблюдая за мимикой ее лица в момент затяжки, затейливо уточнил он, не в силах противиться ее очарованию.       — Только хорошеньким, — сделав губы трубочкой, она выдохнула светло-серый дым, что в купе с томным взглядом изумрудных радужек было признано Кенни одним из самых сексуальных действий, которые он когда-либо видел в исполнении женщин. — И опасным, — немного дерзко добавила она, издав словно некое рычание, подобное дикой кошке.       — Ты меня раскусила, — снова вставив в зубы папиросу, прыснул он, закинув голову назад. — Значит, предупреждения более излишни, — с некой хитринкой покосившись на нее, добавил он, словно и в правду предупредив о возможных последствиях.

***

      Используя жаркую ночь не только ради удовлетворения собственной похоти, время от времени, берущей над ним вверх, но и для обеспечения некого алиби, Кенни с практически забытым душевным умиротворением шагал в сторону знакомой улочки, небрежно закинув пальто на плечо. Однако, завернув за угол, где уже должен был показаться порог родного дома, он заметил нескольких военных полицейских, о чем-то подробно расспрашивающих деда Аккермана. О чем именно старик с ними беседовал, для него оставалось неведомы. Однако обойдя дом с противоположной стороны улицы, Кенни, вспомнив юность, воспользовался распахнутым окном кухни, через которое он и сумел пробраться в отчий дом, предварительно закинув шляпу, дабы не потерять в процессе.       — Что ты натворил? — раздался знакомый нравоучительный тон, отозвавшийся неким раздражением в сознании Аккермана. Снова его ждет порция нравоучений от «устаревшего» для нынешнего мира предка.       — Всего лишь передавил пару крыс, — позволив себе вольность сострить, прокомментировал Кенни, попутно встряхнув пальто, обтесавшееся о фасад здания.       — И ты неимоверно горд собой? — не разделяя энтузиазма внука, продолжает наседать господин Аккерман, пытаясь вывести его на серьезный разговор. — Кенни, погибли полицейские.       Осознав, что дед, вероятнее всего, догадался, какую именно роль он сыграл в их незавидной участи, молодой Аккерман устремляет на него более серьезный взгляд.       — И что я должен был сделать? — с некой претензией парирует Кенни. — Поклониться им в ноги? — нарочито спокойно прыскает он, не убирая дерзости во взгляде. — Или сразу подкинуть им Кушель, для «добавки»?!       — Закрой свой поганый рот! — буквально рычит дед, не намереваясь терпеть высокомерного щенка, не осознающего последствий своей вспыльчивости. — Ты навлек на нас такие бедствия, что тебе и не снились. Военная полиция ищет тебя.       Судя по всему, пекарь оказался не промах, быстро настучав Лейб-гвардии. Надо было и его прирезать. Но Кенни побрезговал марать руки о его тушку. Что ж, на будущее нужно учесть и подчищать все хвосты.       — Залягу на дно на пару дней. И все утихнет, — вскинув руками пролепетал он, пытаясь размягчить суровый взгляд старика.       — Одним своим действием ты перечеркнул все усилия, которые мы с твоей бабушкой применили, чтобы уберечь носителей фамилии Аккерман, — продолжая пребывать в максимальном неистовстве от действий внука, не унимается дед.       — Еще немного времени, и я смогу добыть гражданство, — с самодовольной улыбкой, отражающей максимальную гордость за свои действия, выдает Кенни, переполненный эйфорией от осознания скорейшего переезда из ненавистного «подземелья». — И тогда…       — Проваливай, — в момент сокрушая всю спесь «мальчишки», сухо произносит дед Аккерман, окидывая ранящим безразличием некогда «любимого внука». — Разгребай заваренную тобой кашу самостоятельно. Подальше отсюда.       — А как же «узы крови»? — с неким ядом о переполняющей его досады, выпаливает Кенни, не собираясь так просто уступать старику.       — Забудь об этой фамилии, — не сбивая норова, продолжает он, придавая своему облику максимальную невозмутимость. — Ты мне не внук, если не ценишь значение семьи.       Ощущая неприятное жжение в горле, Кенни словно скалится, думая выпалить нечто еще более дерзкое. Однако, прикусив язык, видимо, пытаясь продемонстрировать обратное словам деда, хватает со стола пальто. И, накинув шляпу, некогда принадлежащую теперь же буквально прогоняющему его «родителю», на которого он всегда старался равняться, с неким пренебрежением приподнимает головной убор, как бы в знак прощания.       — Из нас двоих как раз таки я ценю свою семью.       После чего поспешил спрыгнуть через открытое окно, не желая привлекать внимание других членов семьи к своему уходу.