она была слишком прекрасна

Судебное заседание

       На неё смотрят десятки глаз, полных сожаления и ненависти одновременно. Она не хочет заглядывать ни в одни из них. Бордовая водолазка стягивает шею. Лекса думает, что разучилась дышать. Пальцы с облупившимся на них черным лаком для ногтей трясутся без остановки, в то время как глаза даже не способны моргнуть. Родители уверяли, что все будет хорошо. Она вернется к своей обычной — в их безусловно консервативном смысле — жизни. Но это была уже не та дочь, которой они гордились. Раньше мать только и восхваляла в начале каждого разговора с подругами её способность виртуозно играть на фортепиано, а сейчас на протяжении несколько месяцев испытывала стыд при любом упоминании о младшей дочери, словно она поставила клеймо на всей их семье. Они растили её идеальной принцессой, а теперь смотрят на заседание её суда. И Лекса хочет сорваться и убежать из зала. Куда-нибудь, где её никто не найдет. И где родители не будут припоминать ей до конца всей жизни, куда завела её эта любовь.        — Громова Александра, так что же получается, вы... — начинает задавать вопросы адвокат, а у Лексы слезы льются рекой. Поскорее бы все это уже закончилось.

3 месяца назад. Детский лагерь

       — Ты же понимаешь, что нам нужно быть аккуратнее?        Встревоженные глаза мечутся из стороны в сторону. Щеки покрыты багровой краской, точно пылают под натиском огня. У женщины струны нерв натянуты так сильно, что кажется вот-вот и разорвутся. Она постоянно оборачивается и оглядывается по сторонам: боится, что их разоблачат. Но девушка с таким поведением мириться не собирается. В конце концов, чего им бояться? В лагере уже давно отбой. Все спят, а они — за корпусом.        — Да к черту эту аккуратность. Понимаешь, ты слишком прекрасна, чтобы я не хотела идти на риски ради тебя, — девушка достаточно убедительна в своих словах, а в действиях настойчива: её рука лежит прямо на бедре женщины и сжимает ткань легкого шифонового платья.        Громова поджигает сигарету, тем самым провоцирует недовольство на лице своей собеседницы. Ухмыльнувшись, все равно делает затяжку. Да когда неодобрительные взгляды вообще её останавливали? Сигаретный дым глубоко проникает в легкие, и теперь аромат сладких духов (кажется, фруктовых) на шее женщины смешивается с запахом табака. Лексе нравится такое сочетание. Она называет его сексуальным. Такую же ассоциацию она ловит и когда смотрит на растрепанные из-за шумного ветра волосы своей возлюбленной. Лекса любит эти кудри, потому что они кажутся ей такими родными. Хочется постоянно накручивать их на пальцы и не отпускать, просто играть, подобно маленькому ребенку.        — Да сколько можно? Я их сейчас у тебя отберу. Все-таки я воспитатель, Лекса. И имею на это право.        Женщине никогда не нравились курящие люди. Квартира, в которой она выросла, была буквально прожжена едким запахом табака, словно там находилась небольшая фабрика по изготовлению табачных продуктов. Никогда нельзя было зайти на кухню без явного отвращения. Оттуда всегда несло сигаретами и сушеной рыбой. Потому единственным спасением для маленькой рыжеволосой девочки стали приторные духи, которые хоть как-то помогали перебить неприятный запах, въедавшийся в одежду, в волосы и даже в тетрадки, с которыми она ходила в школу.        — О боже, мне стоит вас бояться, Майя Васильевна?        Игривая улыбка на лице Лексы значит лишь одно: она до безумия (читай, до боли в груди) влюблена в Майю. И если бы это было возможно, она бы кричала об этом на каждом углу. Но они находятся в детском лагере, а Лексе исполняется восемнадцать только лишь через месяц. Они обе девушки, и их любовь, кажется, больше похожа на табу, чем на настоящие чувства, в которые никто и никогда не поверит. Но, по крайней мере, одной из них на это плевать. Лекса тушит сигарету о кирпичную стену и выкидывает окурок в сторону. Снова получает напряженный взгляд в свой адрес.        — Да брось. От одного бычка катастрофы не случится.        Она целует женщину, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, и крепко прижимает Майю к стене, не оставляя и сантиметра между ними. У Лексы от происходящего сносит крышу: её губы покрывают шею человека старше её на десяток лет. Но она не чувствует, что делает что-то не так. Наоборот, ей кажется, что она просто создана для того, чтобы восхищаться мягкостью каждого сантиметра на теле Майи. Она знает, ей больше никто не нужен на этой планете.        — Ты прекрасна, ты знаешь это? Я напишу о тебе песню. Кажется, что музы выглядят именно так.        Майя была очаровательна, точно идеальная копия диснеевской принцессы. Когда Лекса смотрела на нее, то думала о том, что мир её не заслуживает. И это ей льстило: она и сама-то не была её достойна, но женщина никогда не отказывалась целовать в ответ. Стоило Майи войти в комнату, и все пространство вмиг наполнялось теплом и светом, тоска отступала, проблемы уходили, оставались лишь только самые приятные эмоции. Лекса любила наблюдать за тем, как пышные кудри Майи переливались на солнце и отливали медным блеском, как её румянец цвета очищенного персика расплывался пятнами на щеках. Она любила разглядывать веснушки на её лице и трогать вздернутый носик, которого сама Майя почему-то стеснялась. Но Лекса не уставала повторять, что он был идеален.        К слову, Майю обожала не только Громова. Отряд малышей, на котором она стояла, очень любил свою тетю воспитательницу. Угощали конфетками, плели венки из одуванчиков, рисовали открыточки. И Майя не оставляла без внимания их такую милую и искреннюю заботу. Перед сном она обнимала каждого ребенка и желала только самых чудесных сновидений; читала сказки про отважных рыцарей, которые, между прочим, женщина писала сама. Это было её небольшим хобби, которым она увлекалась, когда дни не были загружены проверками домашнего задания и составлением презентаций на уроки литературы. Запутанные волосы девочек она каждое утро превращала в роскошные косы нестандартного плетения и украшала их своими блестящими заколками. Никогда не отказывала, если мальчики просили сыграть с ними в футбол, даже если и делала она это слишком неумело. Вместе с ребятами они часто рисовали мелками, разукрашивали посуду и делали поделки. Она учила любить этот мир, и потому была так удивительна. С ней хотелось жить, покорять горы. Ей хотелось посвящать стихи. Ради неё можно было идти на риски и не бояться оступиться. И Лекса чувствовала, как всё её нутро трепетало, когда она находилась рядом с этой женщиной.        — Черт, я тебя так люблю. Когда лагерь закончится, мы обязательно с тобой поедем в Петербург.

Заседание суда

       — ... вы утверждаете, что сделали это ненамеренно? — адвокат, который старается обвинить Лексу и добиться для нее самого страшного наказания, своим вопросом буквально вонзает стеклянный осколок в горло девушки.        Она долго не может собраться с мыслями. Растерянность, беспокойство, страх, сожаление — все это превращается в жгучий коктейль чувств, напоминающий о том ужасном и коварном дне, в котором изначально все было каким-то неправильным. Александра просит стакан воды, потому что чувствует, что только глоток жидкости сможет подавить непрекращающееся жжение в горле. Мокрые глаза, размазанная тушь, красные от стыда щеки. Про себя она яро матерится, на деле же в зале стоит будто бы непробудная тишина. Все ждут, когда эта девочка заговорит. А эта девочка ненавидит себя за своё существование, проклинает каждое свое действие, винит себя за любые мысли и эмоции. Броситься в вулкан, захлебнуться на дне океана, надеяться, что молния пронзит тело — она мечтает о любой участи, лишь бы не стоять в зале суда. Лишь бы забыть о своем поступке. Лишь бы не чувствовать вины вперемешку с огромной любовью, которая при каждом вздохе вонзает в самое сердце пылающие огнем стрелы.

Последний день в детском лагере

       Холодный ветер бьет наотмашь, лучи солнца пытаются выглянуть из-за облаков, но в этой битве так и не побеждают: все небо затянуто серыми тучами; очень пасмурно. На улице слышна лишь трель птиц и стрекот кузнечиков, и это единственное, что разбавляет молчание и возникшее напряжение между девушками, которые, как обычно, встали пораньше и ушли за корпус, чтобы их никто не увидел.        — Что ты такое говоришь, Майя? Ты, что, бросаешь меня прямо сейчас? — наконец выдает Лекса, переждав несколько минут. Она задыхается от переизбытка чувств. Воздуха не хватает, и её крик перерастает в плач. Гулкий, с надрывом.        — Тише, нас же могут услышать, — беспокойно говорит Майя.        — И это все, что волнует тебя сейчас? Что нас могут услышать? Почему ты это делаешь? Почему прямо сейчас?       Лекса чувствует отторжение со стороны Майи. Мороз от утреннего ветра становится незаметным, по сравнению с холодом, который веет сейчас от женщины. Словно сейчас не лето, а суровая зима. Метель, готовая смести с ног любого. Лекса чувствует, как её ноги подкашиваются, становятся ватными. Она задала вопросы и ждет разъяснений, чтобы наконец понять, почему.        — Мы не можем продолжать наши отношения. Ты еще ребенок.        Майя прекрасно понимала, что им не стоило пытаться. Их первый поцелуй не должен был состояться, точно так же, как и ежедневные встречи за корпусом. Майя не должна была позволять Лексе любить еë, чтобы сейчас не разбивать на тысячи осколков еë хрупкое сердце. Потому что Майя никогда не сможет кому-либо в этом мире признаться, что влюбилась в подростка. В девочку, любовь которой хоть и была безупречна, но жгла слишком горячо. Майя всегда мечтала о четырех детях, заботливом муже и успешной карьере писательницы, и Громова не подходила ни под один из этих пунктов. А женщина никогда не смогла бы убедить себя в том, что все еë желания — навязанные обществом идеи об «идеальной жизни», которые можно спокойно отрицать, если ты действительно любишь.        — Но мне скоро восемнадцать! — выпаливает Лекса, чувствуя горькую обиду. Подобную фразу она часто слышала от своей матери.        — И что? Я старше тебя на пятнадцать лет. Что скажут мои коллеги по работе, если узнают? Меня выгонят из школы. Что насчет твоей матери? — Майя говорила это с заметным тремором в голосе. Ей тоже не хотелось произносить этих слов. Но они были нужны. Какими бы сильными не были её чувства по отношению к девушке. — Боже, да зачем мы все это начали?        — Да мне, блять, плевать на свою мать, на мою семью, на весь этот лагерь. Я хочу быть с тобой, Майя.        Лекса подбегает к женщине и хватает за руки, но та одергивает их, чем вызывает еще более страшную истерику у девушки, которая впервые настолько сильно влюбилась. Пока она не встретила Майю, то думала, что любовь — не подвластное ей чувство, которому уделено слишком много внимания. Раньше плевать она хотела на сопливые мелодрамы и на классические романы, которые буквально обожествляли любовь. Но сейчас же она чувствовала, как каждая частичка еë души утопала в волне безумной страсти к этой женщине.        — Нет, пожалуйста, не бросай меня, — просила Лекса, вытирая ладонью горькие слезы.        Кажется, что еще немного, и все её тело начнет биться в конвульсиях, молить о пощаде, поднимать перед ней белый флаг. Оно хочет быть рядом с Майей, хочет обнимать еë, передавать своë тепло. Но барьер, взявшийся невесть знает откуда, мешает этим желаниям. Есть лишь жажда очередной дозы, но Громова чувствует, что никогда более не получит заветных объятий.        — Прости, но я так не могу, — Майе больно говорить эти слова. Но она понимает, что если не сделает это сейчас, то потом столкнется с осуждением, а ей не хотелось портить ни карьеру, ни отношения с родными и близкими. — Только давай сохраним все это в секрете.        И тут наступает ломка. Неконтролируемая. Беспощадная. У Лексы глаза словно обезумели, а мышцы напряглись. Дыхание свело, будто не осталось ни одной капли кислорода. Она думает, что стоит около пропасти: нужен лишь шаг, и все еë тело пропадет в темной бездне.        — Но я же тебя люблю! Почему ты так нагло разбиваешь мои чувства о стенку? — Лекса кричит, и когда видит, что Майю это беспокоит, то орет еще громче. — К чему вообще сейчас эта твоя сдержанность? Я написала о тебе песню, Майя!        — Сожги еë, — отрезает женщина, перебарывая желание прямо сейчас обнять эту беспомощную девочку.        У Александры отняли отняли самое дорогое — частичку души, смысл жизни, музу, благодаря которой она только совсем недавно поверила в любовь. Теперь в голове звучал лишь один вопрос: неужели это всего лишь жалкая иллюзия и любви правда не существует? Громова не выдерживает и в потоке бурной ярости набрасывается на Майю, буквально сбивая ту с ног. Женщина, не успев ничего понять, от столкновения с разъяренным подростком падает на землю. Лекса смотрит на неë сверху с каким-то непониманием.        Она хотела еë просто толкнуть, хотела показать, как она зла, хотела в этом толчке передать ей всю свою ярость и боль. Но все вышло из-под контроля, и сценарий никак не предвещал подобной развязки.        Дальше: дикий плач, она кричит навзрыд; картинка плывет перед глазами, десятки образов смешиваются в одну размазанную кляксу. Лекса протирает глаза. Она не отдает отчета в том, что тут сейчас происходит. И ей хочется вопить и истерить так громко, чтобы на другом полушарии кто-то обязательно еë услышал.        — Помогите!        Она звонит в скорую, бежит за помощью в здание. Весь лагерь просыпается раньше положенного. Любопытные дети выходят на улицу посмотреть, что же такого стряслось, что почти весь персонал убежал за корпус.        Майе пытаются помочь. Но уже слишком поздно. Еë бездыханное тело лежит на земле, а голова на камнях, соприкосновение с которыми стало причиной того, что Майя Васильевна уже более никогда не заговорит. Лекса сжимает еë руку и укладывается на грудь, умоляя о том, чтобы та вновь начала дышать. — Пожалуйста, очнись! Прошу тебя, не бросай меня. Не делай это именно так! Но еë крик уже никогда не будет услышан.

Эпилог

       На Лексу вешают два года исправительных работ по статье о непредумышленном убийстве. Мать считает это Божьей милостью и заставляет девушку ходить в церковь, чтобы та начала вымаливать все свои грехи. Для самой же Лексы все происходящее выглядит, как сюр. Она знает, что ей не дали срок тюремного заключения лишь потому, что в этом деле замешаны толстые карманы отца. Сама же она хочет для себя самого страшного и беспощадного наказания. Она никогда не сможет смириться с тем, что лишила жизни ту, в ком видела эту жизнь. Зато теперь она точно знала, что любовь — это смертельный яд.        Спустя несколько лет Лекса выпустит альбом.        О женщине, любви которой она никогда не была достойна.