i said i love you, you said okay

томас ненавидит такие привычные всем людям поцелуи в щечку на прощание, ненавидит обниматься каждый раз при встрече, хотя вы виделись вчера и увидитесь завтра. томас ненавидит алые розы, потому что они напоминают ему о смерти, хотя, блять, даже не понятно, с чего вдруг розы стали ассоциироваться со смертью. томас ненавидит смотреть на то, как все вокруг счастливы в то время, как он держит ураган эмоций, бушующий в его сердце. но он обожает смотреть на дилана. он готов целовать его в щечку каждый раз, когда прощается, даже если встретятся они завтра, готов обнимать его каждый раз, даже если он просто отошёл покурить, готов дарить или получать алые розы, наплевав на их отвратительный запах, напоминающий запах крови. томас ненавидит то, что дилан сделал из него неженку. но он так сильно, сука, л ю б и т дилана, что становится чертовски больно. томас ненавидит это чувство, потому что такое не должно случаться с нормальными людьми. нормальные люди не привязываются за короткий срок времени. нормальные люди не влюбляются за неделю. нормальные люди не начинают любить за двадцать семь дней. нормальные люди не любят людей своего пола. даже если в данный момент, в данную эпоху это считается нормальным, то томас уже давно не относится к типу «нормальный». томас вздрагивает каждый раз, когда кто-то касается его. ему неприятно, его бросает в дрожь, ладони нервно потеют, а настроение, что было, в один миг исчезает. остаётся ничто. остаётся лишь злость и вкус горечи на языке. все знают — его трогать не стоит, хотя абсолютно всем, блять, плевать, почему его трогать не стоит. нельзя? окей. но дилан… дилану, собственно-то говоря, просто похуй на это. личная неприкосновенность? поебать. личное пространство? что это такое? не делать то, что не надо? да вас вообще спрашивали? я ебаный дилан о’брайен и делаю то, что хочу делать. и вот даже не пытайтесь спросить, с какого хера так получается, но вот так вот получается. томас ненавидит, когда к нему прикасаются. все, кроме дилана. ураган, ураган, ураган. сотни, тысячи, миллионы искр внутри томаса разжигаются, ураган становится огненный, и только, блять, попробуйте встать на пути этого шторма — вас снесет, вы сгорите, исчезнете, не оставив следа. ураган, который можно назвать смертоносным, бушует внутри парня, что вечно улыбается и говорит «я в порядке» я. в. порядке. п о р я д к е. каждый чертов раз томас ненавидит дилана за то, что он такой. он такой, какой он есть. он появился в жизни сангстера так же неожиданно, как и уходил из неё. — томас! я твой большой фанат! теперь не ясно, кто из вас фанат больше. он творил безумные вещи, о которых томас, разве что, только мечтал. танцевать без причины? пожалуйста. смеяться с такой громкостью, что уши закладывало, а шутка даже не была смешная? без проблем. влюбить в себя своим многосторонним я? я весь ваш. с какого угла не посмотри — томас полюбит любой. острые, режущие углы о б и д ы и горечи молодости ранят так приятно, что хочется разрезать своё сердце и наслаждаться. округлённые, гладкие и приятные на ощупь углы л ю б в и и доброты приятно успокаивают. плоские, неизведанные никому поверхности вызывают лишь восторг и любопытство. томас полюбил каждый сантиметр этой фигуры и был готов любить ещё и ещё. но томас ненавидит, когда о’брайен такой.  — я буду рядом с тобой, вызывая фейерверки в душе столько, сколько захочу, а затем исчезну, разбив тебя на миллиарды миллиардов осколков, чтобы затем неожиданно вернуться и склеить тебя вновь. дилан, ты хуевый мастер. ты не умеешь собирать разбитые вазы так, чтобы мама не заметила поломки. с каждым разом томас становился другим, менялся. если до дилана это была прекрасная чаша гармонии и спокойствия, то теперь из неё даже самую дешёвую водку стыдно пить. и к тому же, она прольётся. каждый раз с его появлением, томас чувствовал, словно в нем что-то не так. что-то треснуло внутри. чувства вырывались наружу. теперь единственное, чем он мог наслаждаться, лишь обрывки слов, гоняемые на ветру, лишь секунды смеха, что вызывали пожар внутри, сердце билось быстрее, а улыбка не сходила с лица, лишь мимолетные прикосновения, лишь мимолетные взгляды. словно последнее письмо, они были гоняемы ветром, а он не мог поймать заветную бумажку, от которой зависит жизнь. томас ненавидит тихие номера, ненавидит вкус виски, пропахшие сигаретами вещи и отсутствие дилана рядом. томас, как черная дыра, готов поглотить в себя дилана, он нуждается в нем, ему нужно получить его полностью, но его всегда так не хватает. и каждый раз, когда он чувствует взгляд, такой тёплый и нежный взгляд карих глаз, в которых хочется утопиться, словно в омуте, который прочно засел у томаса в голове, как омут боли, отчаяния, любви и преданности, сангстер просто мечтает, чтобы эти моменты длились вечно. чтобы эта любовь была в е ч н а. и когда дилан получает эту ебаную травму, томас в буквальном смысле слова не может найти себя. кто он такой? что ему нужно в этом мире? что это за человек с переломом лица? из-за кого я не сплю уже третьи, блять, сутки? томас ненавидит все эти нежности, потому что они пугают его и вызывают странные чувства в душе, но ради этого болвана он готов пойти на любые нежности, готов позволить целовать себя в шею, брать за руку, кусать за мочку уха, разрешать обнимать во время сна и делать прочие гадкие вещи, которые он не позволил бы никому другому. но дилану он готов отдать жизнь, отдать всего себя, лишь бы быть. сангстер не знает, что лучше — притвориться, что ему плевать, или показать, насколько сильно ему не плевать? и пытаясь зайти в палату, где дилан лежит, словно мумия, зайти в палату, где л ю б о в ь всей его блядской ж и з н и страдает, он надеется, что не почувствует ещё одного укола. укола препарата, который ненавидят все, начиная с малышей и заканчивая умирающими — укола ревности., но он чувствует. он видит бритт, видит эту любовь, он ч у в с т в у е т эту любовь, которой никогда не будет у него, которую он никогда не почувствует в свою сторону, и он, блять, понимает, как ненавидит эту объебанную жизнь, как ненавидит самого себя, как мечтает о том, чтобы все идиотские и тупые чувства исчезли, оставив его ни с чем. но лучше боль, чем ничего. так ты хотя бы знаешь, что все ещё живой. но томас чувствовал себя ровно так же, как и разбитая чаша. попользовались, разбили и спрятали в дальный угол шкафа. пускай тот, кто найдёт, будет разбираться с этим дерьмом. и когда дилан вернулся, когда румянец вновь виднелся на его щеках, когда жизнь, пропавшая на месяцы, вернулась, томас вновь почувствовал, что ту самую чашу достали из шкафа. но он знал, что её уронят вновь. и он был готов к новому падению. лишь бы провести хоть миг в этих руках, хоть секунду, но почувствовать это внимание. прикосновение пальцев, такой глубокий взгляд, что пробегали мурашки, услышать этот смех или увидеть простую улыбку после секундного кривляния. ведь кривляться в его духе. а томас ненавидел кривляния. ненавидел., а теперь обожает. и ему приходится довольствоваться малым: мимолетные взгляды во время съёмок, короткие прикосновения, да черт подери, даже это всратое т о м м и, простое сокращение имени, его имени, которое он бы хотел услышать в свой адрес. не том. и только от него. неужели так трудно? и, когда съемки подходят к концу, когда персонаж томаса упал замертво с ножом в груди, когда закончилось то, что подарило ему смысл жизни, тогда томас был готов кричать от боли. а теперь он сидел и не знал, что ему делать. лишь молясь на очередной пресс-тур, молясь на несколько дней в его компании, его дилана, он проводил бессонные ночи. пока не забыл. время выбило из него это дерьмо, выбило эти бессонные ночи, сны об этом брюнете, мечты об этом брюнете, мысли, письма, ч у в с т в а. а затем, когда он забыл обо всем, мир решил напомнить о дилане. п р о с н и с ь. ты не в прекрасном сне. ты в ночном кошмаре. собери свои сопли, собери своё мужество, уйми трясущиеся колени и руки, глубоко вдохни, а затем иди. иди. и д и. томас сбрил усы, ведь так дело не пойдёт., но волосы он не состриг. разве кого-то волнует? — мне нравится, как челка падает на твои глаза. выглядишь очень мило. сел в самолёт, закрыл глаза и сосредоточился. он летел, не думая ни о чем, но при этом обо всем. чертов дилан. так долго выстроившиеся спокойствие и идиллия, кирпичик за кирпичиком, томас строил свой идеальный мир, состоящий из ничего. ведь в нем не было дилана. а теперь он вновь вторгается в этот мир, заставляя томаса разрушать всё это. день за днем. час за часом. интервью за интервью. всё слишком идеально. с л и ш к о м. дилан с его вечными кривляньями. дилан с его улыбкой, вызывающей тепло в душе. дилан с его громким смехом, вызывающим бурю эмоций. умудрился даже схватить за задницу при всех. молодец, дилан, что дальше? как далеко ты сможешь зайти, чтобы у н и ч т о ж и т ь томаса? томас ненавидит публичные выступления. на них его всегда видно, а фанаты внимательнее, чем чертов о’брайен. томас ненавидит десятки камер, направленные на него, если он не играет роль. ведь то, что было не по роли, всегда исчезнет, оставив за собой смешки, будет покоиться в корзине неудавшихся дублей, навсегда сотрется из памяти, а вот мимолетный, полный любви взгляд на брюнета будет жить вечно. страна за страной, и вот он, родной лондон. и даже тут томас, в своём родном озере, где он подобно королю, умудрился оплошать. неужели так сложно не нажраться перед ебучим показом, а? вдохни поглубже, томас. скоро твои страдания закончатся. — давай останемся у тебя сегодня? — улыбнулся брюнет. никогда не смей улыбаться никому так, как улыбаешься томасу. иначе чаша больше никогда не станет прежней. — хорошо, — так же улыбнулся блондин, словно ему было плевать на это дерьмо., но это было лучшее, что могло случиться. ураган бушует с новой силой. чувства вспыхивают, создают новый шторм, который разнесёт поселение, города, страну. и вся ночь, проведённая вместе, должна была длиться вечно., но она продлилась часом, минутой, секундой. этого было н е д о с т а т о ч н о. — можно? — сонно спросил дилан, пробираясь в комнату томаса. мир пошёл в пизду. — конечно. мир сошел с ума. а дилан, такой домашний, такой тёплый, такой милый и сонный, просто лёг в одну кровать к томасу. ведь это п р а в и л ь н о. вселенная дала сбой. томас мечтал о том, чтобы прижать парня к себе. положить руку ему на талию. томас ненавидит нежности, ненавидит такое проявление любви, но он готов был продать душу дьяволу, вырезать своё сердце, отрубить ногу и даже поцеловать дилана в шею, ведь это д и л а н. не его дилан. и плевать, с какого черта дилан лежит в одной постели с парнем, который готов убивать ради него. — неужели это конец? да, дилан, это конец. больше не существует того каста. больше не существует тех неудавшихся дублей. больше не существует дурачеств. больше не существует интервью. к о н е ц. и когда, блять, наступил конец всему этому пиздецу, томас только осознал, насколько сильно он любит дилана. — томас, ты чего? как сильно он любит его щетину, взъерошенные волосы, родинки, глаза, ямочки, форму губ. — эй. как сильно любит его смех, его манеру шутить, его попытки сарказма, в который он не может. — томми? без него жизнь казалась бы пустой. серой, как при ахроматопсии — небо серое, солнце серое, люди серые. черно-белый фильм, но он явно не комедийный. томас только сейчас осознал, что только рядом с диланом действительно счастлив. действительно смеётся. действительно улыбается. действительно краснеет. — твою мать, сангстер, ты умер? — что ты говорил? — господи, томас, ты меня до усрачки перепугал. взял и замолчал на секунд тридцать. томас посмотрел на свою руку и увидел красный след от ногтей. из тонкой, еле заметной царапины сочились маленькие капельки крови. — задумался. томас мечтал видеть брюнета напротив себя прямо сейчас., но брюнет в тысячах блядских километров от него. и от этого хочется кричать. — ты же знаешь, что всегда можешь позвонить мне, да? з а б о т а. — ты назвал меня томми? он мечтал о том, чтобы это оказалось правдой. ведь если он сошёл с ума, то это однозначный пиздец. любовь может свести с ума? — да, томми, я так и сказал, — даже на таком ахуенном расстоянии томас почувствовал, что дилан улыбается. ему захотелось вырвать свои глаза. выцарапать мозг. нет, нет, нет. — я хочу тебя увидеть. д о л б а е б. тишина. тишина убивает. — хорошо. ты знаешь, где меня искать. идиот. придурок. он не сделал ничего, что делают нормальные люди в такой ситуации. не сказал, что передумал. не сказал, когда прилетит. не переоделся из домашней одежды. выбежал из дома, сел на такси и доехал до аэропорта. ближайший рейс до лос-анджелеса. самое уютное и отдаленное место. мысли вновь и вновь возвращают к дилану. пустив однажды слабое семя любви, он вырастил из этого могучее дерево, несокрушимое и огромное. к сожалению, почва была идеальной. к сожалению, не смотря на непогоду, штормы, засуху и холода, дерево выросло великим, заставляющим содрогаться. — какой же ты быстрый, томас, — рассмеялся дилан. так тихо, слабо, но так мило, что в душе бомба замедленного действия была готова ко взрыву. блять, не смей никогда так смеяться, потому что мир в буквальном смысле останавливается, время замирает и все вокруг кажется с н о м. — что-то случилось? вновь такой домашний, такой уютный, такой прекрасный дилан. а ты, томас, такой ничтожный. томас был готов возводить дилана до божества, наслаждаться его могуществом и властью, слабыми отблесками любви, падающими в его темный угол. он был готов питаться ничем, но делать из этого буквально всё. — я люблю тебя. бомба взрывается. ураган сносит последнее пристанище человечества. огромное дерево содрогается, наводя ужас на людей. чаша падает из рук. но божество закрывает собой бомбу. спасает последних выживших жителей поселения. останавливает падение древа. успевает поймать чашу над полом. жертвует собой. жертвует всем ради ничего. — разве? может, чаша всё-таки выпала из рук. выживших не осталось, бомба всё равно взорвала здание, дерево упало прямо на маленькую девочку. может, божество не такое уж и могущественное? — томми. тихий выдох одного слова, состоящего из пяти букв, двух слогов и тысяч чувств, сотряс воздух в комнате, казалось, началось землетрясение, апокалипсис. томас ненавидит нежности. томас ненавидит проявления любви. — почему ты молчишь? душа падает в огромную чёрную бездну. томас всегда чувствовал себя живым рядом с диланом. а теперь он чувствует, что божество карает его, ненавидит. гром и молния сотрясли небеса. он ничто. никто. дилан взял за подбородок томаса, пытаясь привлечь его внимание. небеса затряслись, люди на земле кричат в страхе и ужасе. и лишь подняв взгляд на брюнета, томас не увидел там того, что так крутилось в его голове. он не увидел отвращения. ненависти. злобы. издевательства. насмешки. непонимания. люди на земле затихли. даже ветра, гоняемые с севера, остановились на этом пути, давая себе секунды на отдых. все моря успокоились. он увидел любовь. понимание. заботу. искренность. улыбку. тишина давила. тишина убивала. но когда дилан потянулся к томасу, когда дилан оставил на нем печать, божественную печать, вечную метку, мир вновь ожил. легкий поцелуй. миллиарды обломков стены обрушились. — глупый томми, — прошептало божество в губы смертного человека, — я тоже тебя люблю. вулкан, вечно пылающий и уничтожающий всё вулкан, стал утихать. — разве ты не видел? двое влюбленных, стоящих по две стороны одной стены, протянули руки к друг другу. — разве ты не замечал? томас, ненавидящий поцелуи в шею и на прощание, ненавидящий алые розы и объятия при встрече, полюбил всё, что только может существовать на земле. дилан осторожно взял за руку томаса, так же осторожно сжимая её в своей. — даже не знаю, кто из нас более слепой. двое влюбленных, которых разделяла высокая стена, стояли и смотрели друг на друга, не отрывая взгляда. один приложил свою ладонь к ладони другого. томас знал, что весь мир заключался в одном лишь дилане. в одной лишь мимолетной улыбке. в одном лишь мимолетном взгляде. теперь вулкан, бушующий тысячелетия, успокоился. теперь жители маленького острова смогли вздохнуть с облегчением.

у томаса был дилан. а у дилана был томас. и не существует вокруг ничего и никого.