По-другому

<b>Читайте пожалуйста под трек «Roads — Thematic Pianos"(поставьте на повтор)

***

      Все чего он сейчас хотел — это не вспоминать, не просыпаться, чтобы воспоминания того, что он сделал (точнее, не сделал), никогда его уже не настигли. Однако, как бы сильно он этого ни хотел, это было не в его власти. Нельзя было ничего изменить, отмотать время назад, сделать все возможное и невозможное, чтобы продержаться еще немного и спасти. Но от осознания, что уже поздно, стало только хуже.       Первое, о чем жалел Томас, — он не смог спасти.       Дневной свет бил по глазам. «Может, это все сон, и я сейчас в нашем убежище?». Слабая боль в боку мгновенно разрушила последнюю надежду.       Хотелось просто лежать и ни с кем не говорить, никого не видеть. Хотя… пожалуй, с одним человеком увидеться хотелось невероятно сильно. Томас хорошо запомнил тот день, который, скорее всего, не сможет забыть уже никогда.       «Ньют…»       Теперь это имя не вызывало прежних эмоций, наоборот, лишь пробуждало чувство вины и горечи. Его глаза, прежде всегда радостные и дарящие надежду, тогда были другими. Его голос, на выдохе произносящий «Томми», тогда был другой. Они не выражали злобу или укор, но и прежними тоже не были. Он никогда не сможет забыть… И больше не сделает то, чего сейчас так хотел.       Второе, о чем жалел Томас, — он никогда больше не сможет увидеть его.       Снаружи было слышно других выживших в тот день. Все они были чем-то заняты, у каждого было свое задание. Где-то там были Минхо, Бренда, Галли, но его там не было. Это единственное, что останавливало, не давало выйти к остальным и сказать: «Вот он я! Живой, здоровый! В полном порядке!», потому что Ньют (чёрт…) не был в порядке.       Томас слышал, как Минхо с кем-то разговаривал, он был совсем рядом, но мысли о нём мешали сосредоточиться, да и не мог он, как ни старался. Томас знал, что скоро кто-нибудь зайдет к нему в палатку, увидит, что он очнулся и позовет других. Сколько бы он здесь ни лежал, это всё равно когда-нибудь случится. Но он хотел оттянуть момент всеобщей радости как можно дальше, потому что он не мог радоваться вместе со всеми.       Томас не знал, как долго он пролежал, смотря в пустоту, но в какой-то момент ткань отодвинули в сторону, впуская солнечный свет, и внутрь вошел человек. Послышались шаги — и все стихло. Зашедший замер, казалось, даже перестал дышать. Томас не обратил на него внимания, потому что не хотел видеть никого, кроме него.       Он лежал и смотрел вверх невидящим взглядом и надеялся, что посетитель, кто бы это ни был, уйдет сам (хотя и понимал, что этого не будет). Человек рвано вздохнул, будто бы набираясь смелости, чтобы что-то сказать, но Томас не хотел слышать ничей голос, он хотел просто продолжать лежать. Остаться лежать здесь навсегда.       Однако голос, произнесший на выдохе такое мучительно знакомое «Томми…», что-то перевернул в нем. Они оба замерли. Томас не мог заставить себя взглянуть в сторону, откуда прозвучал голос. Он боялся ошибиться, боялся, что это не он, что надежда, исчезнувшая при пробуждении и промелькнувшая при звучании его голоса, вновь разобьется, так и не возродившись.       Он упорно смотрел вверх. Уловил звук приближающихся шагов, и снова рваное, произнесенное на выдохе «Томми…». Все тот же голос, его голос. Опять такой знакомый и родной, но одновременно другой. Это был тот самый голос, который он слышал в тот день.       Затаив дыхание, Томас метнул взгляд на человека, стоявшего в метре от его кровати. Внутри что-то будто оборвалось, а затем засияло так, как никогда еще не сияло. Это была надежда.       Прямо перед ним стоял он. Томас заметил, как ему сложно было сохранять спокойное лицо, но он все же понял, какое волнение его охватило. В конце концов, сейчас он чувствовал то же самое. Они простояли в полной тишине, наверное, минуту, может, больше. В тот момент Томаса не волновала такая незначительная деталь, как время.       Вот он лежал и смотрел в потолок — и вот уже сам не заметил, как поднялся. Сделал это, видимо, резко, потому что в следующее мгновенье в глазах слегка потемнело, и он покачнулся. А еще через одно мгновение его подхватили руки, не давая упасть на землю.       Томас схватился за них как за спасательный круг в океане. Тогда они были холодные, как у мертвеца. Тогда он был мертвецом. Но сейчас, именно сейчас, а не тогда, они теплые, как раньше, и крепко держат, помогая сесть на кровать.       Сейчас он был рядом, и больше Томаса ничего не волновало: ни шизы, ни Порок — все это меркло на его фоне. Ему даже было абсолютно плевать, если это галлюцинация и на самом деле рядом никого нет. А если и так, то он не хотел, чтобы она заканчивалась. — Ты… — хочется сказать так много: извиниться за то, что не смог спасти, сказать, как же он рад снова видеть его. — Да, Томми. Это я, — это тот голос, которым он с ним прощался; это тот взгляд, которым он смотрел на него, когда прощался. Взгляд и голос, которыми он пытался выразить все, что не успел раньше.       Теперь Томас понял это. — Я люблю тебя, Томми, — все так же, на выдохе, но одна единственная фраза, которая смогла пробудить в его душе новое чувство. Оно было там всегда, просто заперто под давлением обстоятельств. И, кажется, это была любовь. — Я тоже, Ньют, — его имя уже не вызывало чувство горечи и утраты. — Я тоже люблю тебя.       Пожалуй, последнее, о чем жалел Томас, — что не сказал Ньюту этого раньше.