Истеричка

      Когда Сергей нажимает на кнопку звонка, то слышит привычный и не очень приятный звук трели. Он смотрит на коричневую дверь перед собой и бездумно ковыряет чуть заляпанный слякотью пол ботинком.       Мама открывает почти сразу и улыбается, когда видит его. Она одета в цветастый халат, а её тёмно-русые волосы, чуть тронутые сединой, собраны в пучок. Сергей ещё утром предупредил, что заедет в обеденный перерыв. Он в принципе частенько приезжает в родительский дом, особенно, когда Модестаса нет в городе.       Она помогает ему снять длинное черное пальто и вешает его в шкаф, а он разувается и даже не замечает, как мама успела положить перед ним его старые тапочки. Кажется, он их купил еще в десятом классе.       — Котлеты почти готовы, — говорит она и первой идет на кухню. Сергей идет за ней, невольно оглядывая квартиру. Странно не воспринимать домом то место, где прожил много лет.       Он снимает фуражку и кладёт её на стол. Густые волосы чуть взмокли под ней, он пальцами зачёсывает их назад и садится, устало откидываясь на спинку неудобного стула. Перед ним появляется тарелка, вилка и крупная кружка черного чая.       — Спасибо, мам, — говорит он со слабой улыбкой. Она улыбается в ответ, проводит по его волосам рукой, прямо как в детстве, и идёт обратно к плите.       Отец, скорее всего, ещё на работе. Честно говоря, Сергей очень давно его не видел. Обычно, когда заезжает к матери, тот ещё работает, а вечером у него самого уже нет сил куда-то ехать.       Мама как всегда спрашивает о работе, а Сергей как всегда говорит, что всё ровно и без изменений. Бумаги-бумаги-бумаги. На самом деле, он не возлагал особые надежды на то, что работа в полиции будет чем-то очень интересным, как в тех же фильмах, но это всё же было тем, что ему нравится, и то, к чему он был готов.       — Что, опять поругались? — как бы между прочим спрашивает она. Серёжу даже удивляет это: обычно мама старается вообще не поднимать эту тему, а сейчас почему-то спросила. Видимо, выглядит он совсем уныло.       Сергей неоднозначно хмыкает и пожимает плечами. Он в принципе ни с кем никогда не обсуждал их с Модестасом отношения, а говорить об этом с матерью кажется и вовсе странным. Она со вздохом качает головой, выкладывает котлеты на тарелку с салфеткой и тоже ставит на стол перед ним.       Она укладывает использованную посуду в машинку, а потом садится перед ним и наблюдает за тем, как он ест. Молчание длится недолго, в итоге женщина опять очень навязчиво вздыхает и упирается щекой в свою ладонь. Только сейчас Серёжа замечает, что ее длинные ногти накрашены в почти матовый бордовый цвет.       — И как ты только умудрился с таким, как он, связаться? — спрашивает она, а Серёжа поднимает на нее взгляд. «С таким как он», — говорит она, и Серёжа не может сдержать усмешку.       С истеричкой, легче сказать. Будто бы Серёжа сам это не понимает, что там — с детства понимал.       Мама выжидающе смотрит на него, а парень не понимает, почему она считает, что он хочет пускаться в долгие рассказы о том, что же произошло. Сергей знает, что она никогда не примет эту часть его жизни. Самую, в общем-то, главную часть. И слушать подробно о ней тоже вряд ли захочет.       Зато, как ни странно, догадалась, что они поссорились. Прямо сегодня с утра, перед тем, как Модестас поехал в аэропорт. Причём, Сергей даже особо не понял, почему с ним поругались, просто Модя, видимо, встал не с той ноги, потому что перед поездкой в Литву тот обычно ходит и излучает абсолютное счастье. Сейчас почему-то такого не было, возможно, потому что летел тот на неделю и то по работе, а не к семье.       Впрочем, какой бы причина ни была, на сообщения ему не отвечали, да и Сергей в принципе знает, какой расклад его ждёт. Ночью Модя напишет что-то вроде того, что был не прав. Всё это проходили столько раз, что он уже и не реагирует на такую мелочь.       Хотя, судя по всему, всё-таки реагирует, раз мать заметила его настроение.       Учитывая то, сколько они с Паулаускасом знают друг друга, Белов думает, что ему давно пора прекратить даже немного переживать. Сколько себя помнит, Модестас всегда был вспыльчивым, сверхэмоциональным и капризным.       Тем более они так давно знакомы. С седьмого класса, им тогда по тринадцать было. Модя с семьей только переехал из Литвы в Москву, а семья Сергея прибыла из Петербурга. Сошлись почти сразу, потому что оба были новенькими и первое время общались только друг с другом, а позже пошли в секцию баскетбола, где окончательно сдружились.       Конечно, Модестас рассказывал, как сильно не хотел никуда переезжать из родной страны. Ему было сложно до конца освоить русский язык, особенно письменный. Что там, он и сейчас говорит с сильным акцентом и до сих пор думает на литовском, хотя прошло пятнадцать лет.       Сергей смотрит на свой телефон, а потом переводит взгляд на маму, которая с тревогой наблюдает за ним. Видимо, задавала какие-то вопросы, а Сергей, уйдя в свои мысли, ничего не услышал.       — Всё нормально, — говорит он ей, накалывая последнюю котлету. Ел он, конечно, всегда за двоих. Модя часто шутит, что они работают только на то, чтобы прокормить его одного. — Как всегда.       Она лишь хмыкает и немного поджимает губы, отчего морщинки вокруг её рта становятся заметнее.       Об их отношениях знает только его мама, да и, по правде говоря, если бы они так глупо не попались, то она бы никогда и не узнала. Зашла в комнату Сергея во время того, как они целовались, наконец помирившись после сильной ссоры. Одной из самых серьезных на их счету, думает Серёжа. Мелких было так много, что не сосчитать.       Всё произошло настолько глупо, что аж вспоминать не хочется, но, к сожалению, помнит это Белов так, будто это произошло вчера. Да и ему до сих пор за это стыдно, в конце концов, если бы он был на месте Моди, то и сам бы взбесился, а что при этом чувствовал патологически ревнивый Модестас, он даже думать не хотел.       Сергей тогда только поступил в МосУ МВД, пошел на посвят, который организовали старшие курсы для первого, потому что… Ну, а почему нет? В итоге напился, по пьяни поцеловал какую-то девчонку, чьё лицо не помнил уже в момент поцелуя, а имя так тем более, забыл об этом, пришёл домой, они с Модей тогда только решили съехаться, а на утро его ждал такой пиздец, что вспоминать страшно.       Модя тогда был только в трусах, держал одной рукой тяжёлый ноутбук, громко орал, смешивая русский с литовским, как всегда делал, когда сильно злился, а Сергей сквозь головную боль пытался понять, какого чёрта происходит.       В итоге, когда ноутбук практически полетел в его голову, Сергей увидел, что его отметили на фотке в контакте, где он как раз целуется с девушкой. Сергей и забыл об этом, но понимал, какого рода пиздец может произойти, если Модестасу ничего не объяснить.       А тому уже и не нужны были объяснения, он вытащил чемодан Сергея и скидывал внутрь все его вещи. Он не хотел ничего слушать, и лицо у него было такое, что Сергею стало не по себе, потому что понимал, как больно сделал человеку, которого любит.       Он старался всё объяснить, доказать, что ничего не было, что просто выпил больше, чем надо, а Модестас не слушал, и в итоге чуть ли не кинул в него чемодан с вещами, сказав, что то, что забыл, отдаст потом.       Сергей потом около месяца вылавливал его возле универа, возле места, где тот подрабатывает, но тот не соглашался разговаривать.       Родители тогда сильно удивились, что он так быстро переехал обратно домой, вспоминая то, с каким рвением они с Модей доказывали, что это прекрасный опыт, жить отдельно от родителей. А учитывая то, что квартиру им снимал отец Модестаса, то о чём вообще и думать.       Серёже пришлось наврать, что у Моди давно была девушка, которая захотела к нему переехать, и теперь, когда это стало возможным, он решил им не мешать и не быть третьим лишним.       Хреново было обоим, Белов не мог не замечать осунувшееся лицо и пустые темно-зеленые глаза Модестаса. На него и самого тоже смотреть было грустно, родители не могли понять в чем дело, друзья со школы в шутку говорили, что голубки, то есть он и Модестас, поссорились, даже не подозревая, насколько были правы.       В итоге, Модестас сам пришёл к нему домой. Позвонил несколько раз в дверной звонок. Сергей тогда только пришел с универа — уставший и без настроения.       Родителей дома не было.       Модя стоял на пороге, был очень злой и очень обиженный, и Сергей даже описать не мог, как сильно соскучился по нему. Как сильно хотел его обнять, поцеловать.       — Я пришёл поговорить, — сказал тот и прошёл внутрь, снимая с себя пуховик и кроссовки. Он сразу же направился в комнату Сергея. И, если честно, они даже не говорили особо. Модя попросил, чтобы Сергей рассказал правду. Белов её рассказал, и тот поверил, сказав, что если он ещё раз сделает что-то подобное, по пьяни или нет, то больше не простит.       В итоге, Модестас простил, изрядно потрепав обоим нервы, а Серёжа после этого ещё день садился полубоком, на вписках стал редким гостем, а из ВКонтакта удалился. От греха подальше.       Где-то между этими событиями их и поймала мама.       Они лениво целовались, лёжа на кровати, к счастью были уже одеты и не заметили, как открылась дверь, а на пороге стояла шокированная мать.       И это был какой-то отдельный пиздец, на очке сидели они оба. Сначала мать ничего не говорила ему. Она вообще с ним не говорила, перекидывалась двумя-тремя предложениями в день, а Сергей сам не решался начать разговор. Он все ждал, когда отец скажет, что Сергей ему больше не сын, но этого всего не происходило, и он понял, что мать не собирается тому ничего рассказывать.       Сергей уже опять переехал к Моде, когда мама позвала их обоих на серьёзный разговор. Модя тогда сидел, будто язык проглотил, не зная и не понимая, что сказать, а Сергей впервые говорил за них обоих.       — Я люблю его с тех пор, как нас посадили за одну парту, — сказал он матери, наблюдая за тем, как губы Модестаса растягивались в улыбке. А улыбался тот, потому что знал, что Сергей хорошо так преувеличил. Сергею и тогда посвящать кого-то в их нелегкую историю не хотелось.       Хотя, не будь они оба парнями, эта история не была бы сложной. Эмоциональность Модестаса тогда пришлась им обоим на руку. Если бы тот не поцеловал его первым, Сергей бы так и продолжил пялиться на него исподтишка во время уроков и в раздевалке.       В тот день они остались в зале поиграть в баскетбол один на один, это было в десятом классе. После они лежали на матах и отдыхали, и в какой-то момент Модестас вдруг навис над ним и поцеловал в губы. И, разумеется, Сергей после того, как ответил на поцелуй, ударил его в челюсть. Модя же без промедлений ударил в ответ, и в итоге их обоих побитых и обиженных отправили к директору.       После того, как их отчитали и вызвали родителей в школу, они молча плечом к плечу пошли по домам. Серёжа проводил Модестаса до дома, чувствуя сильную вину, и уже сам поцеловал возле дверей.       Они оба всегда были странными.       Конечно они с Модей все скрывали и от друзей, и от семей. Хотя их дружба была настолько общеизвестным фактом в школе, что каждый раз, когда они ссорились, помирить их старались все вокруг. По большей части потому, что только Сергей мог сдерживать Модестаса, чтобы тот не срывал уроки, а когда они были рассоренными, то срывали уроки вместе, потому что начинали ругаться.       И если мама Серёжи всё-таки обо всём узнала, то семья Моди, пять лет назад вновь переехавшая в Литву, до сих пор ни о чем не подозревает.       Отец самого Сергея частенько спрашивает, когда сын порадует его внуками. И во время таких разговоров мама смотрит в пол с таким взглядом, с таким потерянным выражением лица, что Сергею волей-неволей становится стыдно за то, какой он. За то, что он такой вот ненормальный.       И было бы ложью сказать, что он не пробовал прекратить все это. Забыть Модестаса, забыть то, как ощущаются его рыжеватые волосы между пальцев, забыть влюблённый взгляд его зелёных глаз, его поцелуи, прикосновения, его акцент. Прекратить раз и навсегда.       Ничего из этого хорошего не вышло.       Это было в одиннадцатом классе, прямо перед сдачей экзаменов и поступлением в университет.       В итоге сдали нервы. Сергей сказал тому, что между ними ничего не выйдет, что все это изначально было неправильным, что двое мужчин не могут любить друг друга. Модестас слушал молча, потом сказал что-то на литовском таким тоном, что Сергей подумал, что тот его проклял. Он до сих пор не знает, что тот тогда сказал, да и не хочет знать, если честно.       Истерик и громкой ругани, как обычно, не было. Модестас просто будто забыл о его существовании, коротко здоровался и коротко прощался, и это злило Сергея, которого метало из стороны в сторону ещё сильнее. Он сразу же начал встречаться с одноклассницей Настей, которая давно была в него влюблена, просто назло, чтобы выбить хоть какие-то чувства у Модестаса. Но тот ничего ему не говорил, не показывал никакой реакции, а Сергей, привыкший к громким скандалам, принял это за безразличие.       Всё это никак не вязалось с привычным образом Паулаускаса, с его вечными истериками без причин. Это злило и выбивало из колеи ещё сильнее. Сергей чувствовал себя таким несчастным мудаком, что даже самому себя противно было жалеть.       На выпускном, куда Модестас не пошёл, Сергей, напившись дешёвой водки, которую залили в большую упаковку сока «Моя семья», переспал с Настей. До сих пор не знает зачем. Потом там же и расстался с ней, сказав, что не любит, и пошел прямиком к квартире Модестаса.       В тот момент его уже не волновало, что повёл он себя, как последний мудак, что разбил девушке сердце и поступил с ней так, как порядочные люди не поступают. Таким вот мерзким способом воспользовался ей и её доверием, чтобы непонятно что доказать самому себе.       Ужасный поступок, но всё, что его тогда волновало — Модестас.       Было поздно, когда он пришёл к квартире Моди, но открыли ему сразу. Модестас удивленно смотрел на него и сразу же закрыл широкой ладонью его рот, чтобы не перебудил всех в квартире.       Что было дальше, Сергей помнит смутно. Проснулся он в односпальной кровати Моди, рядом на тумбочке стоял стакан с водой и несколько таблеток, а сам Модя сидел за компьютером и что-то печатал.       — Модь… — хрипло позвал тогда Сергей, и Модестас перевел на него злой взгляд. Он понял, что его переодели в домашнюю футболку. Сжимая переносицу, он уселся на кровати. — Ты почему не выгнал меня сразу?       — На улицу? Чтобы ты помер там? — спросил Модестас, опять отворачиваясь от него. Сергей потянулся к таблеткам и залпом выпил стакан воды. — Каким бы ты ни был гондоном, я бы не смог так поступить.       — Она ничего не значит. Никогда не значила, — сказал Сергей, отводя взгляд.       — Да не знаю я, что ли? — громко и с раздражением ответил Модестас, откидываясь на спинку кресла и закрывая лицо широкими ладонями.       Извинялся Сергей долго. Не потому, что Модестас не прощал, тот простил сразу. Сказал, что и сам думал избавиться от этого всего, что семья убьет его, если узнает, но сразу понял, что не сможет.       Слишком любит.       Сергею казалось, что его разрывают на куски. Казалось, что он просто не достоин того, чтобы его, такого нерешительного идиота, любили такой вот светлой любовью. Он просил прощения у них обоих за то, что заставил пережить это чертово расставание.       В тот день, когда Модестас наконец крепко обнял его, заставив замолчать, он отчётливо понял, что ему больше никто не нужен. Ни другой мужчина, ни другая женщина. Каким бы тот порой ни был истеричным, каким бы ни был вредным — он уже не мог представить себя с кем-то еще. Не выходило.       Сережа переводит тему и рассказывает матери об интересном деле. Это отвлекает их обоих.

***

      Вечером к восьми он приходит в их пустую двухкомнатную квартиру. Около года назад они наконец смогли её выкупить. Она была маленькая, уютная, и они оба любили этот район. Юго-запад, до центра пятнадцать минут, если не пробки.       Модя, работающий в московском филиале компании отца, получал большую зарплату, но всё же ждал, пока Сергей накопит деньги, чтобы купить квартиру честно пополам.       Он раздевается, закидывает форму в стиральную машину и заходит в душ. Конечно, неправильно, что он так тяжело переносит отъезды Модестаса, но без него очень пусто. Обычно тот всегда что-то говорит, рассказывает. Не сидит на месте, будто в задницу ужаленный, и Сережа так к этому привык. К тому, что Модестас всегда рядом, что когда его нет, не хочется возвращаться в собственный дом.       Когда он выходит из душа, то видит на телефоне несколько пропущенных звонков: два от Сашки и один от Вани. Он перезванивает первому. Тот говорит, что собрались у Алжана выпить и поиграть в приставку, раз уж пятница.       Друзья у них с Модестасом одни на двоих ещё со школы. Как сдружились на баскетболе, так и идут по жизни вместе. Ни в универе, ни на работе они не нашли людей, которые смогли бы стать им действительно друзьями, а не просто хорошими знакомыми.       И если сначала он думает остаться дома, списав все на усталость, то потом понимает, что не хочет в одиночестве здесь сидеть. Если бы Модестас был в городе, они бы без разговоров пошли, потому что тот в принципе не особо домосед, а «вечного старика» всегда тянет за собой.       — Почему ты с самого детства такой зануда? — спрашивает часто Модестас, а Сергей поправляет. Не зануда, а спокойный.       Когда он приходит к друзьям, первое, что он слышит так это: «Где Модю потерял?». Сережа усмехается. Слышал бы Модестас, что кто-то, кроме него самого, называет его так — началось бы получасовое выяснение отношений, потому что «нечего мое имя коверкать на ваш русский лад» и так далее.       Всерьёз его ругань уже всё равно никто не воспринимает.       Второе, что Сергей слышит: «пиво, коньяк или водка». И в принципе его устраивают все три варианта.       Иногда становится интересно, знают ли друзья, какие отношения связывают их с Модестасом, то есть, они знают их с детства, они видели их в ссоре, видели во время эйфории от первой влюблённости, знают о том, что те живут вместе уже много лет. Сергею кажется, что невозможно не догадаться, но похоже, никого из них это не волнует, или они предпочитают не задумываться об этом. Он не знает, и всё же рад, что они не задают никаких вопросов и принимают их без этого.       Серёжа приходит домой к двум немного подвыпивший, но не пьяный. Он умывается и сразу же ложится спать. Телефон начинает вибрировать, и когда Белов притягивает его к себе, то начинает улыбаться.       Всё-таки угадал, что Модя объявится к ночи. Он берет трубку и ставит на громкоговоритель. Модестас как всегда немного с ним ругается, но уже явно не злится, а Сергей, слушая его рассказы об ужасном перелёте, говорит, что скучает. Модестас сразу понимает, что он выпил.

***

      Дни проходят рутинно и бесцветно до тех пор, пока ему не звонит Сашка и не просит срочно приехать в бар, где они обычно зависают с друзьями. И Сережа думает, что что-то произошло и из-за этого на всех парах срывается и едет в центр по чёртовым пробкам, двадцать минут ищет парковку, и когда наконец заходит в бар и видит Сашу, понимает, что ничего плохого не случилось, потому что рожа у него такая довольная, что Серёжа невольно качает головой.       Это же надо так на панику посадить. Дрожащим голосом срочно звал его приехать, а сейчас сидит за барной стойкой и лыбится во все зубы.       Сашка говорит, что сделал предложение Свешниковой, просит быть свидетелем, и Сергей искренне рад за них обоих. Саша самый младший из всех них. К нему всегда было какое-то особое отношение, как к малому. Со Свешниковой тот встречается со школы, правда училась она на несколько классов младше, и вот наконец созрели.       Они пьют чисто символически, Саша рассказывает, как все прошло, говорит, что пока знает только Сергей и на неделе он соберет всех ребят и расскажет им новость.       Когда они выходят из бара, Сергей с искренней улыбкой крепко обнимает его, чуть трепля темно-русые волосы.       Возвращается Сергей домой поздно, но в хорошем настроении, а когда пытается открыть ключом дверь, понимает, что та не заперта. Он тут же хмурится, кладёт руку на кобуру и заходит внутрь, но там видит только Модестаса. Очень-очень злого и недовольного Модестаса.       — Модя, — удивлённо говорит он. Тот должен был прилететь только через два дня. — Почему ты не сказал, что прилетаешь раньше, я бы встретил тебя. — Он хочет подойти к нему, а Модестас выставляет перед собой руку и продолжает угрюмо смотреть на него. Сергей в недоумении хмурит брови. — Что-то случилось?       — Ты обнимался на улице с каким-то мужчиной, я видел, — говорит Модестас, а Сергей приподнимает брови, а потом отпихивает его руку, но Модестас все равно не даёт подойти. — Какого хуя? — конечно, мат с этим акцентом всегда звучал весело. Сергей не может не улыбаться.       — С ума сошел? Это Сашка наш был, да и если ты был там, чего не подошёл?       — У меня встреча была в соседнем ресторане, в окно тебя видел. Что я, по-твоему, Сашу не узнаю? — с каждым словом его голос становится всё громче, а акцент явнее. Сергей в который раз понимает, как сильно скучал по нему.       — Точно не узнаешь, судя по всему. Сашка это был, успокойся.       — Мне успокоиться? — громко спрашивает Модестас. Он хватается за ручку чемодана, который, похоже, не успел еще разобрать, — Ты никогда никого не обнимаешь, а тут вдруг обниматься к Саше полез? Я в это поверить должен? — он хочет пройти мимо него, а Белов перекрывает собой дорогу и с такой же улыбкой спрашивает:       — Куда?       — Уйди.       — Я же говорю, Сашка это был, предложение своей сделал, вот я его и обнял. — Сергей идет вперёд, толкает Модестаса в грудь так, что тот спотыкается об ковер, но подхватывает и довольно сильно впечатывает в стену позади. Они никогда не отличались особой нежностью друг с другом. Модестас чуть выше него и немного наклоняется, а Сережа держит ладонь на его груди и приподнимает голову, чтобы смотреть в глаза.       — Это легко проверить, — говорит Модестас, опуская взгляд на его губы. Сергей прижимается к нему всем телом, поднимает вторую руку к сильной смуглой шее и тянет к себе.       — Проверяй, — уже в его губы говорит он. Модестас сразу углубляет поцелуй, его руки тут же притягивают Сергея за спину, а тот зарывается в его густые волосы пальцами, заставляя наклониться сильней. Как же он скучал, даже слова не может подобрать.       Модя кусает его губы, забирается руками под светло-голубую рубашку, оглаживает его кожу, нажимает на поясницу, привлекая к себе еще ближе. Сергей думает, что нельзя быть таким чокнутым. Реально же разозлился.       — Kalė, — произносит Модестас, а Сережа усмехается и толкает его к спальне. Вот что, а мат на литовском Белов давно выучил. «Сам ты сука», — думает Сергей, не отрываясь от его губ, попутно стараясь снять с него идиотский костюм, закрывающий такое красивое смуглое тело. Сам ты сука, что уезжаешь постоянно куда-то. — Сбрей уже эти чертовы усы, лицо царапают. — От пребывания в Литве его акцент кажется более явным, Сергей знает, что это пройдет через недельку.       Белов толкает Модестаса на кровать, а тот, удерживая его за бедра, ждёт, пока он расстегнет рубашку и скинет её с себя. Паулаускас проводит по его животу вверх, его руки кажутся ещё смуглее на фоне бледной кожи. Серёжа наклоняется и оставляет поцелуй на его губах, чувствуя, как руки Моди уже расстёгивают ширинку его брюк.       Когда он остается в одних трусах, то тянется к брюкам Модестаса. По нему видно, что не один Сережа тут скучал.       — Mylimasis. — Это слово Белов тоже слышит нередко. Оно до сих пор заставляет сердце ускорять ритм. Модя кладет ладони на его щеки и притягивает к себе на этот раз целуя глубоко и медленно.       — Скучал? — полушёпотом спрашивает он, и Модестас не отвечает просто из вредности, а когда оказывается без одежды, то нетерпеливо тянет его на себя. Серёжа ложится между его длинных ног, белье нисколько не скрывает их возбуждения, и они словно подростки трутся друг об друга, не в силах отстраниться хотя бы на миг. Сергей, соскучившись по его телу, трогает и целует везде, где может дотянуться, Модестас делает то же самое. — Вижу, скучал, — говорит он, кладя руку на пах.       — Замолчи уже, Серый, — на выдохе отвечает Модя, прикусывая низ широкой челюсти Сергея. Он сам толкается бедрами, а потом тянет резинку трусов Белова и крепко сжимает пальцами его ягодицы. Терпеть нет сил, на какие-то долгие прелюдии сил тоже нет. И, наверное, Сергей никогда не признается Модестасу, как он ненавидит, когда тот уезжает в Литву. Иногда тот может уехать и на две, и на три недели. Просто потому, что скучает по Родине и семье, а Сергей не может поехать с ним из-за запрета на выезд для сотрудников МВД.       Он знает, что это может его обидеть, но сам слишком эгоистичен, чтобы быть в состоянии отпускать его от себя. Видимо, истеричка не один Модестас, просто Сергей скрывает это лучше.       Модестас сам виноват. Сам сделал так, что без него невозможно.       Сергей на миг отстраняется и смотрит в его лицо. Они не выключали свет, и он может видеть каждую эмоцию на красивом лице. Его рыжеватые волосы разметались по подушке, покрасневшие пухлые губы приоткрыты, открывая ровный ряд зубов, а глаза горят блеском возбуждения. На его щеках можно разглядеть румянец. Модя часто смеется, что из-за бледности по Сереже всегда видно, когда тот зол или смущен.       — Что? — спрашивает Модестас почти шепотом. Его рука ложится на щеку Сергея, большой палец оглаживает бровь. — Что такое?       — Ничего. — Сергей ловит его руку и коротко целует в запястье. — Ничего… — повторяет он и наклоняется к нему. Они снимают белье и наконец касаются друг друга абсолютно обнаженными телами. Столько лет прошло, они знают друг о друге всё: о каждой родинке, каждом родимом пятне, каждом шраме.       Модестас издаёт тихий стон, и Сергей сильно прикусывает кожу на его ключице.       Каждое чувствительное место.       Они разделили друг с другом первый поцелуй, первую любовь, первый секс, и все равно никак не насытятся всем этим.       — Хочу тебя, — говорит Модестас, разводя ноги, — давай быстрее. — Сергей подхватывает его под бедра, тянет к себе и давит громкий стон в крепкой смуглой шее, держась, чтобы не оставить засос. Не подростки уже, чтобы светить таким на работе.       Модестас тянется к тумбочке, но Сергей останавливает его и кладет на его губы свои пальцы. Модестас приподнимает брови, но потом, закатив глаза, все-таки открывает рот. Знает, что Белов любит наблюдать за тем, как его губы сжимаются вокруг пальцев, любит чувствовать скользкий язык, любит то, как Паулаускас смотрит на него в этот момент.       Губам Модестаса в принципе подходит сосать, что, в общем, тот и любит делать.       Модестас отстраняется и выжидающе смотрит на него, его ладони лежат на спине Сергея, он притягивает его к себе. Сергей понимает, он тоже больше не в состоянии ждать.       Он опускает руку вниз, раздвигает ягодицы и касается внутри. На долгую подготовку время тратить не хочется, возбуждение начинает причинять дискомфорт, и единственное, чего сейчас хочет Белов — Модестаса под собой.       Пальцы с короткими ногтями сильно царапают плечи, когда Сергей входит в него одним толчком. Слишком хорошо, слишком тесно, так, как нужно. Они оба привыкли к царапинам и синякам на телах. Сергей тоже никогда не сдерживает себя, когда Модестас берёт его.       С ним хорошо в любом случае.       Тот гортанно и низко стонет при каждом толчке, пытается прикрыть глаза, прикусить ребро ладони, а Белов двигается резко и быстро, не жалея. Знает, Модя выдержит, знает, ему нравится. Тот всегда был громким, отзывчивым, открытым для любых ласк. Впервые они пошарили друг у друга в штанах в семнадцать, а к двадцати растеряли уже любое смущение.       Модестас резко притягивает его к себе сильными ногами, заставляя войти глубже, и откидывает голову назад. Сергей не может сдержаться и не укусить линию мышцы шеи, заставляя Модестаса тихо материться на литовском. Во время секса тот почти всегда полностью переходит на него, если не обращается к нему. Он подмахивает бедрами, стараясь самостоятельно задать ритм, двигаться быстрее. Сергей склоняется над ним на локтях и вовлекает в глубокий поцелуй, ловя губами низкие стоны. Тот зарывается пальцами в его волосы, проводит языком по шее к уху, опять шепчет на литовском, мешает с русским, чтобы Сергей понимал, хотя и не надо. За столько лет Белов уже выучил, что именно в такие моменты может говорить Модестас.       На смуглой коже проступает испарина, они оба на пределе. Интересно, насколько их ненавидят соседи, которые за недостаточно толстыми стенами могут слышать, что здесь происходит.       Сергей помнит, что как-то раз после особо бурной ночи, к ним с утра постучались. Пошли открывать оба, Сергей уже тогда был в форме, а Модя в халате. На пороге стоял невысокий пузатый мужчина с очень угрюмым видом. Потом, оценив свои возможности перед двумя высокими и крепкими парнями, вежливо попросил быть тише, так как у них маленький ребенок. Модя сделал то же, что и всегда: пробурчал что-то на литовском и отошел, а Сергей сказал, что они обязательно в следующий раз это учтут.       Его резко тянут за волосы, и Сергей тихо матерится от боли, но Модя, кажется, вообще уже в другой реальности. Он и сам на пределе. Белов подтягивает его к себе за бедра, протискивает руку между их телами, не прекращая сильных толчков.       В один момент Модестас вскрикивает, его лицо чуть искажается в привычной гримасе, и на пальцах Сергей чувствует его сперму. Тот крепко сжимает его внутри, и, делая последний толчок, он тоже кончает, повалившись на него.       Молчат минут десять, только дышат тяжело. Сергей лежит на широкой груди Модестаса, его сердцебиение убаюкивает, а легкие поглаживания по позвоночнику пускают мурашки по телу.       — Мудак, — слышит он и усмехается. Он поднимает голову и утыкается подбородком в грудь Модестаса. Тот лежит с закрытыми глазами.       — За что?       — Подумать только, ради чего я все родным рассказал? — спрашивает он, а Белов приподнимается и недоумённо смотрит на него. Тот наконец открывает глаза и со вздохом отводит взгляд. — Чтобы увидеть, как ты тут с мужиками зажимаешься, пока думаешь, что я в Литве.       — Всё рассказал? Ты сказал семье, и что они? — спрашивает Сергей, поворачивая его лицо к себе. Модестас смотрит в его глаза и упрямо поджимает губы.       — Надо было еще в школе бросить тебя. — Сергей со вздохом закатывает глаза. Он отстраняется и ложится рядом с Модестасом на бок.       — Модя, куда ты денешься от меня, если психанул только из-за того, что я обнимал Сашку. — Паулаускас поворачивает голову к нему. — Расскажи лучше, что в Литве было.       Модестас усаживается на кровати и садится по-турецки напротив него. Тот чуть ли не с детства так делает, когда собирается что-то рассказывать.       — Мне предложили место в другой компании. Должность выше, зарплата лучше и независимость от отца. Я не думал сначала принимать предложение, потому что, ну, семья всё-таки, но решил сказать, что подумаю, — начинает рассказывать Модестас, и Сергей тоже присаживается, облокачиваясь на спинку кровати. — Ну, а последние три раза, когда я был в Литве, эти дураки со мной зачем-то знакомили подруг сестры или дочек подруг мамы, ну ты понял. — Сергей приподнимает брови. — Так что я поехал туда, чтобы все рассказать, из-за этого приехал чуть раньше. Отец сказал, что если я все это не прекращу, то выгонит меня с работы, ну, а выгонять уже некого, как-то так. Ожидал такое…       — Почему мне не говорил ничего? — Сергей прикасается к его ладони, а Модестас молчит. — Модь?       — Да не знаю, не хотел, пока точно всё не разрешится. Смысл нам обоим на нервах сидеть. — Серёжа со вздохом запрокидывает голову, а потом усмехается.       — Дурак, кто же с тобой ещё понервничает, если не я? — с улыбкой спрашивает Сергей. Модестас хмыкает и встает с кровати. — Ты куда?       — Звонить Саше, спрошу про свадьбу, и не дай Бог, если он не поймёт, о чём идет речь, Серый, — отвечает тот и действительно идёт за телефоном. Белов валится на подушки и начинает громко смеяться.       Всё-таки Модестас редкая истеричка. Наверное, по большей части потому, что сильно любит его. А может и нет.       Какая уже разница.