Поворот не туда

      Всхлипы — бессмысленные, бесполезные, не способные как-либо помочь горю — эхом отдавались в голове. Кожа на пальцах была разодрана, раны кровоточили и неприятно щипали. Обкусанные до мяса губы, без следов губной помады, дрожали от ужаса и волнения. Бессильного волнения и боли, которая ударила, навалилась и не хотела исчезать.       Патологоанатом, каждый день видящая по несколько бездыханных тел, нередко — сильно изуродованных, находилась в полуобморочном состоянии. И она ничего не могла с собой поделать. Валентина стояла спиной к стене и хватала ртом воздух, смахивая накатывающиеся слёзы.       Когда человек что-то теряет — деньги, паспорт, любимого человека, девственность, да, в общем-то, не так важно, что именно — его обычно терзает назойливый и настойчивый внутренний голос, упрекающий в чём-то, твердящий об упущенном времени и невозможности повернуть его вспять, сожалеющий, что обстоятельства сложились именно так. Сначала ты жалеешь то, что ушло, потом начинаешь жалеть себя, а, в конце-концов, поняв, что жизнь продолжается, отпускаешь нагнетающие упреки. Ведь оказывается, что деньги — не основной смысл бытия, паспорт восстанавливается… И жить становится легче, и мир проще…       Но существует только один поворот в никуда. Оттуда, к счастью или к сожалению, никто и никогда не возвращался.       И поворот этот — смерть.       Новость о кончине кого-то близкого может разбить сердце на мелкие кусочки, но только это не отменяет того факта, что ты жив, а ему, увы… уже все равно… И неизвестно, кому повезло больше — мёртвому, который больше ничего не видит и не чувствует, или живому, которому приходится проносить эту боль в своём израненном сердце. Антонова с черными дорожками на щеках от слез и расплывшейся туши стояла в своем рабочем кабинете — в морге — и задумывалась о несправедливости и об этой огромной потере.       — Господи, как Гале-то сказать? — от этой мысли женщина вздрогнула и побледнела ещё больше, зажала рот руками, понимая, что ужас заполняет её сознание. — Что с ней будет? — непрерывно и безумным голос повторяла Валентина.       Вытерев вспотевшие руки о свои «рабочие» брюки, патологоанатом медленными шагами подошла к вешалке. Женщина достала из бокового кармашка сумки пудреницу и салфетки. Не было никакой гарантии, что через пять минут она опять не заревет, поэтому придумывать на своем лице что-то большее, чем просто убрать остатки туши — не было смысла.       Да и в чем теперь вообще остался смысл?

***

      Глава Федеральной Экспертной Службы уже несколько минут разговаривала по телефону со своим отцом. Старик всё пытался уговорить дочь приехать на ближайших праздниках, но в глубине души чувствовал и понимал: как бы его взрослая девочка не обещала и не убеждала саму себя, она и сама с горечью осознавала одно — всегда найдется дело, которое перекроет все пути их встречи. Всегда найдётся что-то важнее семейных посиделок. А он сам все простит и будет ждать снова: потому что сам такой же, потому что бывший мент, потому что отец.       Заметив робко стучащую в дверь подругу, Галина Николаевна мягко сказала отцу, что дела не могут больше ждать, улыбнулась в трубку, прекрасно понимая, что в этом не было никакой необходимости, и сбросила вызов. Начальница исподлобья наблюдала за белокурой женщиной, нерешительно стоявшей некоторое время у порога кабинета, и дождалась того момента, когда та решила все-таки зайти.       Валентина подошла чуть ближе. Но не проронив ещё ни звука, поняла, что не может найти слов: одно дело сообщить о времени смерти потерпевшего, а совсем другое — о смерти лучшего друга.       «Ладно, она все равно узнает. И будет намного лучше, если от своих…»       — Галя, Майский звонил по поводу их выезда, — наконец выдавила она из себя, — по поводу их последнего дела…       «Черт.       Только не вздумай рыдать, Валя.       Не вздумай!»       Женщина подняла голову и заглянула в глаза Рогозиной, в которых читалось неведение и нарастающее раздражение. Антонова не представляла, с какой стороны лучше подступиться к этому делу, не знала, какие слова подойдут лучше, чтобы сообщить полковнику эту новость. Резко закрыв глаза от волнения, Валентина воскликнула так, что ее голос выдал все чувства, испытанные ещё совсем недавно — неверие, горечь, боль… — Галь… Сережа позвонил и сказал, что Круглов… Коля, он погиб.

— Больно — не больно, страшно — не страшно, Всё, что было раньше, теперь уже не важно…

      —  Я не всё толком поняла, но Петрович, вроде бы, в какой-то дом горящий полез, вытаскивал кого-то. А от дома того уже труха оставалась: крыша и обвалилась. Его придавило, Галь, — быстрая речь не давала зацикливаться на произносимых словах, задумываться о каждом из них. Так было легче.       — Галь? Ты слышишь? — внезапно патологоанатом обратилась к подруге, повысив голос.       У полковника на лице не дрогнул ни один мускул: не затряслись губы, дыхание не участилось, кажется, даже наоборот — замедлилось, зрачки… Ее выдавал лишь взгляд: всегда пронзительные глаза в один миг стали пустыми. Но Галина всё равно продолжала держать спину прямо, словно не смея прогнуться под натиском сей трагедии, и также пристально смотрела в мокрые глаза, стоящей напротив Вали. Выйди она сейчас без предупреждения, Галина Николаевна, должно быть, и не увидела бы, не заметила, не почувствовала. Что-то хрустнувшее внутри, в районе грудной клетки, не давало возможности закрыть глаза даже на секунду и поверить во все происходящее. Сердце словно замерло. И весь мир вокруг — тоже.       — Иди, Валь, иди, — неожиданно спокойно сказала Галя, — иди.       Антонова, не способная больше сдерживать себя, не способная больше казаться безразличной, тут же исчезла из кабинета, словно растворившись.       Медленно подойдя к двери, начальница легким движением руки закрыла дверь на ключ. Жалюзи опустились, и Рогозина осторожно села в кресло.       Все на Земле перестало иметь ценность. Боль свербит мозги, а мысли роем бьют в самые слабые места: туда, где видно, где есть воспоминания. Жалкое зрелище — Рогозина Галина Николаевна, скорбящая по любовнику, жадно вдыхая воздух, старается не сорваться.       «Как же я тебя ненавижу, Круглов. У меня даже злиться на тебя нет больше права и сил. Господи, какой же ты… эгоист!»

— Я хуже всех, кого ты знала в этой жизни. Я твоя смесь, дикая смесь любви и эгоизма.

***

      Галина Николаевна трезво, насколько это позволял градус внутри нее после стакана коньяка, понимала, что сейчас уходить в себя нельзя. Потом. Позже. Дома, когда останется одна. Где-нибудь. Только не здесь. Работа, несмотря ни на что, продолжала копиться на столе вместе с чашками кофе, синяки под глазами, казалось, все больше и больше росли.       Женщина чувствовала себя напуганной до безумия, до нервного срыва. И безумно одинокой.       Опять она осталась одна. Сколько раз упрекала себя в том, что нельзя привязываться и отдаваться мужчине, даже если сильно хочется, даже если вы знакомы десять с лишним лет.       Даже если… ты влюбилась.

***

      Сергей Майский, недавно вернувшийся с места происшествия, жадно курил уже четвертую сигарету подряд, сжимая в руке цепочку с груди. Одна тусклая лампочка в самой глубине комнаты, как назло, заставляла жмуриться и скалить зубы: или из-за того, что глаза опухли, или от осознания собственной беспомощности. Это тихое место в здании Федеральной экспертной службы видело бесконечное множество сломленных человеческих судеб, бесконечное число трагедий. Уединяясь здесь с сигаретами или собственными мыслями, можно было и не заметить, как стремительно бежит стрелка на часах и как, казалось, невыносимая боль утихает…       Мужчина, опрокинувший голову на руки, вдруг уловил сдавленное хлюпанье носом где-то неподалёку. Валя, сообразил он. Заплаканная, беззащитная Валя.       — Будешь? — коротко бросил Майский, протянув почти пустую пачку сигарет, мысленно стукнув себя по лбу: какие ей сигареты, идиот…       — Буду, — вполголоса ответила женщина, — вроде бы и подробности хочу знать, а вроде и все равно…       Медленно, даже спокойно Валентина провела несколько раз пальцем по колесику зажигалки и добившись своего поднесла ее к сигарете. Втянув в себя дым, Антонова отвернулась к стене.       — Галя как? Я собирался к ней зайти после рюмки, другой.       — Сидит в кабинете, работает, думаю, что она ждет тебя, — патологоанатом затушила еще длинный окурок и пошла к железной двери, — ты заходи, я налью, — с ухмылкой проговорила та и скрылась.       — Да у меня есть, — уже в пустоту сказал опер.

***

      Робко постучавшись в кабинет к Рогозиной, мужчина взялся за холодную ручку и открыл дверь. Опустив глаза, он медленно прошел к столу. Теребившая собственные пальцы рук Галина устремила на вошедшего взгляд.       — Ты как?       — В среднем человек в день может врать до двадцати тысяч раз, вот и я солгу сейчас, — в рифму сказала полковник, у Майского сложилось такое ощущение, что она это отрепетировала.       — Понял. Ты заходи, пиши, звони, если сложно будет. Да и просто так тоже. Или, если одна не хочешь того, — Сергей легко стукнул себя по шее, — я могу составить компанию.       — Я знаю, Серег, знаю. Спасибо, — всей своей сущностью Галина Николаевна хотела показать, что она правда ценит его заботу, но выходило это слабо.       — Ладно.       — Да.       — Я пошел…       — Да, иди, — без сожаления и без боли проговорила женщина.       Понимающе кивнув на прощание, майор уже почти вышел, но подруга остановила его.       — А кого он спасал, Сереж? — может быть хоть это уймет боль. Может быть, не зря он все это затеял…       — Собаку. Черную такую. Я в породах не шарю, но, по-моему, лабрадор, — Майский пытался понять по глазам Рогозиной, довольна ли она ответом, — Мы еле подозреваемого вытащили, а Петрович еще за ней полез, ты ж знаешь его. Я за ним, а он в самое пекло. Обматерил его я по полной, а ему хоть бы хны…       Женщина слушала каждое слово, пытаясь не дышать, потому что стук сердца, казалось, был слышен даже оперу.       — И тут он уже почти ее вынес, но стены не выдержали, крыша полностью прогорела… обвалилась на него.       — А собака?       — Он кинул ее мне, выкинул из огня, а сам… там остался.       — Ладно, иди, — нет, легче не стало, боль не отпустила. Стоило ли оно того?       И полковник даже мысленно представила, что в свое оправдание мог бы сказать Круглов: мол, ты прекрасно знала, Рогозина, с кем связалась. Представила — и горько усмехнулась.

— От любви умирают, и это не шутка. Гаснут те, кто своих не вернул.

***

      Садясь в такси и назвав адрес приюта для животных, Галина Рогозина была совершенно уверена в том, что делает. Сильный характер, давно ставший чем-то вроде привычки, не позволял ей сейчас плакать, но она обязательно это когда-нибудь сделает. Не сейчас. Чуть позже. Выкурит первую сигарету после долгого перерыва. Опустошит бутылку коньяка с Сергеем…       Самообладание женщины хоть и казалось со стороны впечатляющим, ей самой нисколько не помогало.       Расплатившись по тарифу, полковник вылезла из машины и направилась ко входу в приют. Характерный запах сразу же ударил в нос. Слегка помедлив около питомника для собак, Галя зашла во внутрь и столкнулась с молодой женщиной, которая была одета в зеленый костюм со смешными рисунками животных и держала в руках какие-то бумаги. Бейджик гласил, что зовут ее Евгения.       — Здравствуйте.       — Добрый день, чем я могу вам помочь? Хотите найти друга и охранника? — с не наигранной улыбкой быстро проговорила девушка-консультант.       — Да. К Вам должна была сегодня поступить собака. Черная, скорее всего, лабрадор. Ее из огня вытащили… — у полковника больше не осталось сведений, но, к счастью, девушка поняла о каком питомце идет речь.       — Я поняла Вас, лабрадора, которого сегодня спас мужчина из горящего дома, доставили к нам. Удивительно, но у собаки нет никаких серьезных травм. Чудо какое-то. — объясняя, Женя искренне была поражена, — ой, Вы, наверное, хотите увидеть собаку, пойдемте…       Сотни блестящих глаз с интересом изучали полковника. Лай прекратился, когда Рогозину, проходящую мимо вольеров, увидели животные: большие и маленькие, длинношерстные и собаки с короткой шерстью, бойкие и тихие, четвероногие и нет…       В самой последней клетке за всеми наблюдал пес с коричневыми глазами, блестящей черной шерстью и коротким хвостом. Консультант все ближе и ближе приближалась к той самой клетке, а Галина убеждалась все больше и больше, что ей сюда.       — Вот, это наш Чоп, — девушка улыбнулась.       — Чоп… — эхом отозвалась Рогозина.       Медленно встав со своей лежанки, Чоп лениво подошел к решетке и просунул мокрый нос между двух прутьев. Непонятливая дама в плаще перед псом продолжала молча стоять, держа сумку в руках. Громко гавкнув на нее, лабрадор заставил ее сесть перед ним на корточки. Мол, раз пришла за мной, будь добра познакомиться. Женщина протянула руку к мордочке собаки и улыбнулась. Совсем скоро он станет ее другом. Необъяснимое тепло и щемящая боль в груди перемешались.       Бессловесный диалог животного и Рогозиной не нуждался в лишних словах. Эта мгновенная влюбленность между ними была понятна всем: даже, исподлобья наблюдавшим за этим «разговором» друзьям Чопа.       — Принесите, пожалуйста, поводок. Мы уходим. Собирайся, — скромно улыбнувшись, начальница кивнула на пса.       Евгения отметила что-то в своем бланке, попросила расписаться Галю и выпустила собаку из клетки. Передав конец веревки, консультант отдала буклет об уходе за животным Галине Николаевне и оставила их наедине.       Рогозина наклонилась ниже и первый раз погладила Чопа. Тот, закрыв глаза от удовольствия, высунул язык. Гавкнув еще громче, чем несколько минут назад за решеткой, пес завилял хвостом.       — Уже уходим, уходим…

— Нет в глазах соли, не в словах перца, Нет больше боли, нет в моем сердце.

***

      Важно вышагивая по асфальту, Чоп только и делал, что поглядывал на свою новую хозяйку, а она смотрела на него. И улыбаясь друг другу, они продолжали идти вперед.       — Тебя спас мужчина, которого я очень любила. Да и сейчас люблю. Он погиб, — Галина снова украдкой взглянула на питомца и столкнулась с ним взглядом, — и мне сразу захотелось приехать за тобой. Мне кажется, что даже, если бы, он остался жив, мы бы все равно пришли сюда, чтобы забрать тебя, Чоп…       Продолжить ей не дали. Уже стабильный «Гав» заставил Рогозину остановиться. Присев рядом с собакой, она удивленно посмотрела на нее. Карие глаза видели ее, казалось, насквозь. Вся скорбь, грусть, печаль, которая таилась в душе у полковника, читалась и в глазах лабрадора. Засопев носом, пытаясь прогнать слезы, которые сдавливали горло, Галина зажмурилась. Прозрачная слеза вот-вот упала бы на асфальт, но что-то мокрое и теплое коснулось ее щеки. Розовый язык вытер всю влагу с лица хозяйки. Засмеявшись столько милой картине, начальница обняла нового друга.       — Пойдем, купим тебе еды…

Мы вместе с тобой флиртовали со смертью, и вот Тебе я дарю ее, мой любимый… друг.