АЛЮБОВЬ

      Вот зря Хосок затеял этот вечер душевных откровений. Зря. Знал бы он, во что это в итоге выльется — в жизни бы не задал Джину тот самый вопрос. Но он задал. И понеслааааааася…. — А что у меня с Драконом? — Насколько я понимаю, он ждет от тебя ответа, — допытывается Хосок.       Хосок переживает за Джиди, у того сейчас и без того сложный период — со всей этой армией, свадьбой Тэяна, шумихой вокруг ТОПа… А тут еще Джин делает вид, что как вид не существует и старается лишний раз в сторону Дракона не отсвечивать. — Знаешь, у меня сейчас такое состояние… АЛЮБВИ. — Чего? — Ну, знаешь, есть асексуальность… А вот у меня алюбовь. Нельзя сказать, что я вообще не в любви — уже не без любви точно, но еще пока и не в любви. И вот я где-то между. И мне тут заебись, вообще-то. Тепло, светло и мухи не кусают: никому ничего не должен, никто тебе ничего не должен — живи и наслаждайся. — Ах, вот оно что! — кивает Хосок и делает страшно понятливые глаза. — Алюбовь, значит.       Входящий в гостиную Тэхён тормозит, споткнувшись о незнакомое слово. — Это чего это? — шмыгает носом он. — Алюбовь — это чего? — А это у нас так Джин-хён от честности отмазывается, — ледяным тоном поясняет Хосок, глядя Джину в глаза так, будто собирается прожечь взглядом черепушку, вытянуть наружу совесть и напомнить ее хозяину, что она тут не просто так. — И прошу отнестись с тактом и пониманием, — склоняет угрожающе мило голову к плечу старший хён. — О, клёвенько! — делает свои выводы Тэтэ и ускакивает в сторону спален.       Новая игрушка распространяется по бантаньей общаге со скоростью ультразвука.       Откровенно захламленная кухня, дежурным по которой с криками, визгами и истериками был назначен Тэхён, немного пугает Джина и быстро переводит стрелочку его внутреннего барометра на деление «Белое каление». — Это какого, интересно, хуя? — крайне лаконично и содержательно прихреневает Джин вслух, обводя руками всё «вот это вот всё». — Это я в состоянии АКОМФОРТА, — невозмутимо заявляет Тэхён, продолжая свинячить так, будто у него, как минимум, запасная челюсть в кармане лежит. И банановая кожура согласно покачивается на спинке стула в такт мерным каплям воды из не до конца закрытого крана в не до конца помытую посуду. — Жить в хаосе я уже не хочу — видишь, даже начал уборку в холодильнике… — Ты просто выгреб все продукты на кухонный стол! — Джин даже закашлялся от такой наглости. — Главное — начать! — запальчиво поясняет Тэхён. — Ну вот, жить в хаосе я уже не хочу, а жить в комфорте я еще не готов. Так что у меня состояние акомфорта. Прошу понять, войти в ситуацию и не травмировать мой душевный мир.       Свою порцию подзатыльников Тэхён, конечно, выгребает, и на кухне, не без помощи макнеши, наводится чистота и комфорт. Правда, с Ёнтаном это ненадолго, но все-таки.       И в тот же вечер Джин заходит на кухню и видит торчащую из холодильника задницу Чимина. Потому что все остальные чиминьи составляющие нахально шарятся в холодильнике и, судя по характерному хрусту, что-то безответственно жрут. — Я не понял! — угрожает смертной казнью Джин. — Спокойно, хён! — машет огрызком куриной колбаски Чимин. — Мне сегодня можно! У меня АДИЕТА! — Бессмертный что ли? — уточняет старший. И делает решительный шаг к фитнес-дезертиру. — Не трогай мою пироженку! — преграждает ему дорогу взявшийся откуда ни возьмись, а, точнее, почему-то из-под кухонного стола, Шуга. — Не нужна мне твоя пироженка, — пытается сдвинуть с места сурового как никогда рэпера Джин. — Я хочу проучить этого обжору! — Этот обжора — и есть моя пироженка! — заявляет еще боле посуровевший Шуга.       Джин с милой улыбкой демонстрирует рвотный рефлекс: — Бог ты мой, какая прелесть!       Макнэ так-то всегда был нахальным как воробей, а в последние пару дней вообще потерял одновременно страх, список, кого бояться, и свод официальных бантаньих кар и наказаний. Потому что стащить у Джина любимые джинсы, напялить их на свои ляжки и отказаться снимать, потому что «на мне они, хён, смотрятся круче» — это вообще какое отбитое чувство самосохранения надо иметь? — Ты влюбился в шпионку из Северной Кореи и тебе теперь нечего терять? — предполагает для начала самое очевидное Джин. — Нет, хён. Это Джиди-сонбенниму нечего терять, а я в состоянии АХУЕННОСТИ! — заявляет Чонгук. — Потому что я АХУЕННЫЙ! — И давно у тебя это состояние? — Лет с пятнадцати! — Значит так, Чон, Твое Ахуенное Высочество, Чонгук… — А чего это я Высочество? — Потому что Его Ахуенное Величество — это я! — ухмыляется Джин. — И если уж на то пошло, это твое состояние не подходит, потому что «Ахуенное» пишется с «О». Но зато подходит состояние АХУЯ, в которое ты сейчас медленно переходишь, как и все АРМИ, кроме русских, поскольку никакого отношения вся эта ересь к великому и могучему корейскому языку не имеет. Чонгук ржет, признает свою безграмотность, но джинсы все равно, гаденыш мелкий, не отдает.       В комнате пахнет тленом и безысходностью. Потому что Шуга лежит на кровати поверх покрывала и НЕ СПИТ! И вот тут сбой в матрице, потому что либо Шуга сидит за ноутом и щелкает мышкой по мультитреку, либо лежит в кровати и спит. Третьего не дано, если рядом нет Чимина. А Чимина рядом нет. А Шуга в кровати и НЕ СПИТ!       Джин подвисает на пороге, а потом несмело проходит в комнату. Мало ли, может они тут очередную бомбочку снимают, а он просто не в курсе. — Не обращай внимания, у меня состояние АШУГИ, — выдает гений бантаньей современности. — Да вы заебали, серьезно! — Джин уже практически бесится. Во всяком случае кулак, хрястнувший о дверной косяк, недвусмысленно об этом намекает. — Это ты еще Хосока не видел! — вздыхает Юнги.       А у Хосока состояние АМИКСТЕЙПА. Он забил на почти готовый проект и тупо смотрит дорамки по телику. Хосок. Дорамки.       Эту картину и застает Джин, когда влетает в комнату по коварной наводке Шуги. — Амикстейп? — клокочет в Джине хёнская ответственность. — Если может быть алюбовь, то может быть и амикстейп, что тут непонятного? — трет переносицу Хосок, пытаясь дотянуться до пульта, максимально свесившись с дивана. — Слушай, ну чего вы все ко мне прискреблись, а? — уже чуть не плачет Джин. — Это вообще мое личное дело! — Я думаю, что алюбовь, — внезапно раздается за спиной у Джина голос Мона, — это так же нечестно, как, к примеру, призраки, знаешь? … привидения…. Ты, вроде бы, уже и не здесь, но еще и не там, потому что у тебя банально не хватает смелости. И ты завис между двумя мирами и ждешь, пока оно как-то само собой рассосется… И не думаешь о тех, кто любит, но потерял тебя здесь, и о тех, кто любит и ждет тебя там. Мы не хотим, чтобы ты был призраком, хён. Это нечестно. И в первую очередь, по отношению к самому себе. — А что, если я не знаю… — тихо, почти шепотом сдается с потрохами Джин. — Не знаю, как не быть призраком… — А ты попробуй заменить приставку «а-» на приставку «пре-» — радостно советует Джину уже на выходе из комнаты Хосок. — И тебя больше вдохновит, и для твоей любви чуть больше надежды. — А для моей любви можно чуть больше надежды? — обнимает Мон Хоби со спины, утягивая мягко назад в комнату. — А ты попробуй добавить к своему микстейпу приставку «наконец-то»! — ядовито бросает напоследок Джин. И не злится. Потому что правы, засранцы. Надо что-то решать.