Слишком милый

Красиво, но, по-моему, это женщина. Типичный комментарий к любому портрету Фингона

1. Тургон услышал, что в его окно стучат и раздражённо обернулся. — Здравствуйте, Турукано! — услышал он весёлый голос. — Добрый день, — ответил Тургон холодно. Ставни распахнулись и в окне появился радостно улыбавшийся, со светящимся лицом и светящимися золотистыми волосами Глорфиндель. Полоса света из окна залила пол, часть стены — и работу Тургона. Тургон недовольно прикрыл доску рукой — он специально закрыл ставни и поставил лампы, чтобы освещение не менялось. — Вы будете присутствовать сегодня на поэтическом турнире в доме Элеммирэ? — поинтересовался Глорфиндель и присел на подоконник, хотя, честно говоря, его никто не приглашал. — Я пришёл потому, что нам не хватает арфиста, что ваша матушка сказала, что… — Нет, — отрезал Тургон, — мы очень заняты. — Как жаль! И вас, и ваших братьев почти не видно в городе — принц Нолофинвэ, кажется, считает любые светские встречи недостойными вашего семейства. А что вы делаете? Глорфиндель посмотрел на работу Тургона, наклонившись, прищурив один глаз. «Тоже мне знаток живописи», — подумал Тургон. — Какая изящная работа! Только в залах, где пируют Валар, я видел, чтобы на картины так искусно накладывали золотую фольгу. Вы так давно работаете, — должно быть, вы очень голодны, раз едите сырые яйца! — Это для красок, — терпеливо пояснил Тургон. — Яйца — связующее вещество для темперы. — А кого вы нарисовали? — Это мой брат, — ответил Тургон таким ледяным тоном, что, если бы вдобавок к яйцам на столике стояли сливки, в комнате можно было бы готовить мороженое. — Как мило, — Глорфиндель наклонился, и прядка его волос прилипла к картине; он с ещё более лучезарной улыбкой отлепил её, немного смазав узор на рукаве того, кто был изображён на портрете. — Турукано, вы на меня не обижайтесь, но, по-моему, это девушка. Если говорить об устройстве тел детей Илуватара… — Я изучал анатомию, — ответил Тургон, — но дело в том, что ОН ТАК ВЫГЛЯДИТ. — Извините, — Фингон высунулся из-за картины. — У Турьо всегда получается очень похоже. Просто это я такой какой-то… Глорфиндель громко рассмеялся. — И в самом деле! Простите, я, конечно, видел вас только издалека, поэтому не узнал. И вправду очень похоже. А для кого вы рисуете? — Для дяди Феанора, — сказал Тургон. — Мы ведь почти не видимся с его семьёй, и он у нас не бывает. Недавно они всё-таки встретились с моим отцом в доме деда, и дядя Феанор попросил моего отца прислать портреты своих детей. — Да, — сказал Глорфиндель, несколько посерьёзнев. — Послушайте, Турукано, с этим надо что-то делать. Может быть, хотя бы ресницы сделать покороче? Или нос побольше? Или подбородок пошире? Тургон смотрел на Глорфинделя, как смотрел бы на говорящую козу, которая вдруг стала бы толковать о том, как и с чем есть капусту. — В этом нет необходимости, — ответил он, наконец. — Я, конечно, могу щипчиками укоротить ресницы, — вздохнул Фингон, — но нос… — Он о картине, — сказал Тургон таким тоном, что любой другой эльф, не такой непробиваемый, как Глорфиндель, провалился бы под землю. — Но вы могли бы хотя бы остричь косы. Они как-то совсем… — Глорфиндель щёлкнул пальцами. — Но ведь длинные волосы — это красиво, — сказал Фингон ещё тише. — И дедушку зовут Финвэ потому, что у него красивые волосы… так, по крайней мере, он сам говорит… Мне самому нрав… — В вашем случае это как-то слишком, — покачал головой Глорфиндель. — Ваш дядя… — Я не очень понимаю, — прервал его Тургон, — почему я не должен изображать то, что вижу, почему мой брат должен менять что-то в своём внешнем виде из-за картины, и почему то, что мой дядя увидит на картине, вообще имеет какое-то значение. Простите, но, к сожалению, мы ничем сегодня помочь не сможем — мне нужно работать, а моему брату нужно мне позировать. — Конечно-конечно, я не мешаю, — Глорфиндель повернулся к окну. — Будет лучше, если вы выйдете через дверь, — попросил Тургон. — Я надеюсь, что от моих аватарских вьюнков ещё что-то осталось… — Конечно! — воскликнул Глорфиндель, и, выходя, добавил: — По-моему, и с румянцем надо что-то делать. Можно, например, умываться лимоном. — Спасибо, — вежливо сказал Фингон, порозовев ещё больше. — Можешь съесть вот эту краску, — с непередаваемой иронией добавил Тургон, — ты очень быстро побледнеешь, и у тебя будет очень долго болеть живот. И ты по крайней мере, на несколько месяцев перестанешь быть таким красивым. — Ты всё смеёшься, — вздохнул Фингон, когда они остались одни. — Может, мне на охоту чаще ездить? От веток шрамы на лице останутся или упаду с лошади… Тургон наклонился (они оба сидели, но Тургон всё равно был на две головы выше) и поцеловал его в лоб. — Ты — это ты, — сказал он. — Откуда только Глорфиндель понабрался этих глупостей! Почему твоё лицо, одежда, манеры должны соответствовать тому, что у тебя под поясом? Я вот люблю и делать стекло, и плести кружева, ты — и стрелять из лука, и… — Да, — вздохнул Фингон. — А папа, хоть и мужчина, но совсем не любит готовить. Я понимаю, но всё равно не могу не думать — что скажет дядя Феанор? Мне не хотелось бы, чтобы папа выслушивал гадости ещё и по поводу того, как я выгляжу…

***

Глорфиндель продолжал недоумевать, в кого же Фингон такой миловидный. Конечно, в нём было определённое сходство с Финголфином, но от матери, Анайрэ — такой же высокой, как Финголфин, статной и широкоплечей — в Фингоне было немного. Финголфин был довольно скрытным и малообщительным, и Глорфиндель плохо знал его дом. Мать Глорфинделя, как и мать Финголфина Индис, принадлежала к королевскому дому Ингвэ, но Финголфин и с ваньярскими родственниками виделся редко: Глорфиндель считал, что тот (совершенно напрасно!) пытается таким образом завоевать расположение старшего брата, ненавидевшего мачеху. В тот же вечер через Эллемирэ Глорфиндель напросился в гости к Индис и её старшей дочери Финдис: между Тургоном и Финдис было определённое сходство, но у Фингона с ними не было ничего общего. Внезапный визит Глорфинделя к сестре Финголфина, Иримэ (он принёс ей в подарок кувшин вина со склонов Таникветиля, круг зелёного сыра и долго говорил о погоде), был понят не совсем верно. Всё это вылилось в неприятный разговор с Финвэ, который стал интересоваться, что, собственно, хочет Глорфиндель от его младшей дочери — с намёками на то, что ваньярской родни в доме верховного короля нолдор и так достаточно, и что сыр с травами — это хорошо, но неужели Глорфиндель думает, что мужчины из дома Финвэ сами не могут подоить козу (Глорфиндель уверил короля, что так не считает, но на самом деле он считал именно так). У Иримэ тоже не было ничего общего с Фингоном, если не считать лент в волосах. Глорфиндель, наконец, решил ещё раз поближе познакомиться с роднёй Анайрэ: он навестил её родителей и долго беседовал с бабушкой Тургона и Фингона — приветливой женщиной с коротко стрижеными светло-каштановыми волосами. Глорфиндель решил, что если он и тут преподнесёт хозяевам гостинцы, дурных последствий не будет. — Дорогой, — сказал мать Анайрэ, — вот Глорфиндель нам принёс ваньярский сыр. Может быть, сделать с ним пирог? Мы же успеем? — Да-да, это очень быстро, — из-за двери в кухню заглянул отец Анайрэ, и тут любопытство Глорфинделя, наконец, было удовлетворено. Он высунулся из-за створки двери так же застенчиво, как Фингон — из-за картины, и он оказался таким же миловидным, как и его внук. В отличие от других эльфов его возраста, следов прожитых лет на его лице было совсем не видно — казалось, что ему ещё нет даже тридцати, не то что пятидесяти. Правда, волосы у него были не такие длинные, как у Фингона, и, когда Глорфиндель передавал ему гостинец, оказалось, что дед Фингона ещё ниже ростом, чем внук: он оказался совсем миниатюрным. — Внук на вас очень похож, — сказал осторожно Глорфиндель, когда они разговорились. — Красивый, как вы. Вы знаете, честно говоря, когда я увидел его портрет, даже сразу не поверил, что это мужчина… — Да, — вздохнул отец Анайрэ. — Я знаю. В королевском доме так придирчиво относятся к внешнему виду. Нолофинвэ всегда страшно гордился тем, что он самый высокий и сильный. Я думаю, если бы Нолофинвэ видел меня до помолвки, он мог бы и передумать. И я слышал, как король Финвэ на свадьбе сказал «надеюсь, в него никто не пойдёт…». Когда Глорфиндель ушёл, мать Анайрэ достала вторую половину пирога (которую она не захотела ставить гостю) и, положив себе большой кусок, сказала: — Какой бестактный юноша. Совершенно невоспитанный. Надеюсь, Турьо не будет с ним много общаться. Он должен его страшно раздражать. И зачем ты ему всё рассказываешь? Хорошо хоть не сказал, что Нолофинвэ видел тебя до помолвки, когда ты надевал её плащ… — Да, — отец Анайрэ рассмеялся, наливая супруге вино. — Анайрэ ещё так удивилась, когда он ей сказал «рад продолжить знакомство с вами, но вчера вечером вы мне издалека с балкона показались такой изящной, а на самом деле вы ростом с меня». Хорошо хоть виду не подала! 2. — Майтимо, ты уверен, что в отцовском кабинете ещё раз нужно убраться? — с сомнением спросил Маглор. — Отцу это может не понравиться. — Ты опять уронил коробку с переплётными иглами, — сказал Келегорм. — А если игла потеряется и кто-то поранится? — Ты всё время смотришь на картину, — сказал Маглор. — Он такой красивый, — выпалил старший сын Феанора. — Я хочу с ним дружить. — Майтимо, это запредельно глупо, — сказал осуждающе Маглор. — Как можно захотеть дружить с кем-то только потому, что он красивый? О чём ты вообще? Конечно, нам теперь придётся чаще встречаться с кузенами, мы должны относиться к ним вежливо, но это не значит обязательно «дружить». И потом наверняка брат ему польстил — я уверен, что в жизни он так не выглядит. Маэдрос повернулся к брату, и тот увидел, что он густо покраснел. — Я не об этом, — выговорил он, — просто картина очень хорошая… — Выйдите, — сказал Феанор, широко раскрывая дверь, чтобы пронести ящик со стопкой новых листов пергамента. Маэдрос замешкался и снова уронил коробку. Феанор, поставив свой ящик, наклонился и быстро собрал иголки. — Завидуешь? — беззлобно усмехнулся Феанор, взглядом показав на картину Тургона. — Давай попробуем ещё раз порисовать розы. У меня сейчас есть время. А накладывать так золото я тебя научу, в этом ничего сложного нет. — Папа, а всё-таки?.. — вопросительно пробормотал Маэдрос. Он хотел сказать «папа, я пойду», но Феанор по-своему истолковал его слова. — Да, портрет очень похожий, — сказал Феанор. — Сын Нолофинвэ и Анайрэ очень похож на своего деда. Я раньше хорошо знал отца Анайрэ, это лучший среди нас, нолдор, мастер работы по стеклу, но он слишком скромен, поэтому не все даже знают его имя… И знаешь ли… На лице его вдруг отразилась печаль, которую Маэдрос хорошо знал, и он боялся её — боялся напрямую прикасаться к боли, которую испытывал отец. Феанор подошёл к столу, отпер ящик, полез куда-то внутрь и достал небольшой предмет величиной с ладонь — на вид просто деревяшка, может быть — подставка под чашку. Он коснулся её, и она разошлась, раскрывшись надвое. Это был маленький складень с двумя миниатюрами. Та, что слева, была закрыта тканью; Маэдрос догадался, что там был портрет Мириэль, матери Феанора; справа был портрет его отца, Финвэ. — Посмотри, — промолвил Феанор, показывая портрет Маэдросу, но не выпуская складень из рук. Посмотрев на портрет, Маэдрос осознал, что Фингон на самом деле очень похож на Финвэ: может быть, чертами лица и телосложением он был ближе к отцу Анайрэ (Маэдрос с трудом, но вспомнил, как тот выглядит — он действительно всегда старался быть незаметным), но выражение лица и глаза Фингона на портрете работы Тургона были неотличимы от этой старой миниатюры. — Папа очень изменился с тех пор, — сказал глухо Феанор. — Я его ещё немного помню вот таким… Феанор закрыл миниатюры и снова убрал; Маэдрос никогда больше не видел их. Он поправил доску с портретом Фингона и сказал: — Не хотелось бы мне, чтобы и этот мальчик так менялся. А, Нельо?..